19 ноября - День ракетных войск и Артиллерии!
Всеволод Беликов:
"О тех, кто считает до трех...
Знаете, есть такие слова, которые вроде бы обычные, железные, из учебника физики или из сводок новостей, а начинаешь в них вглядываться — и за ними целая жизнь. Вот слово «артиллерия». В детстве оно кажется каким-то тяжёлым, как чугунный утюг у бабушки на плите. Или как сапоги, которые стоят в прихожей и пахнут гуталином и холодной улицей.
У нас в семье это слово произносили тихо. Без восклицательных знаков. Просто как данность. Как то, что зимой темнеет рано, а хлеб нужно резать на доске.
Началось всё с деда. Он прошёл всю войну — говорил, что в артиллерии главное хорошо считать и вовремя менять позицию. Его награды лежали в старой деревянной шкатулке в комоде, и в детстве мне иногда разрешали подержать их в руках — тяжёлые, холодные, пахнущие металлом и старым сукном. А на стене висела чёрно-белая фотография, где он совсем молодой, в гимнастёрке, смотрит прямо в объектив спокойно и чуть устало. Дед мало рассказывал про войну. Но один раз, когда мы гуляли с ним по осеннему лесу и вышли на опушку, он вдруг остановился, посмотрел на горизонт, прищурился так, будто линейку к глазу приложил, и сказал: «Вон до того перелеска — три с половиной километра. Прямой наводкой не возьмёшь, нужно навесом». И дальше пошёл, шурша листьями. А я шёл рядом и вдруг понял, что он всю жизнь так смотрит на мир — через прицел, через поправку на ветер, через расстояние, которое нужно точно высчитать, чтобы прикрыть тех, кто впереди. Пехоту. Ребят в окопах, которые ждут, когда сверху загудит и станет чуть-чуть легче дышать.
Потом был отец. Так уж вышло, что жили мы порознь, и виделись нечасто — но от этого его образ был даже отчётливее, как фотография в фокусе. Советская армия. Огромная, как сама страна, спокойная и уверенная в том, что завтра будет так же, как вчера. Когда мы встречались, я смотрел на него немного со стороны, с детским восхищением: на его выправку, на руки в ссадинах от металла, пахнущие солидолом и хорошим одеколоном «Шипр». И видел, как он общается с сослуживцами, когда те заезжали к нему по пути из одного гарнизона в другой. Они могли сидеть за столом и молчать по полчаса, просто пить горячий чай, и в этом молчании было столько понимания, сколько не бывает в самых длинных разговорах на кухне у интеллигентов. Боевое братство — это ведь не когда обнимаются и кричат «ура». Это когда ты точно знаешь: даже если жизнь разводит по разным городам и частям, если тебя накроет, вот этот человек не уйдёт. Он вытащит. Или останется рядом.
А потом наступило моё время. Самый стык. Когда одна форма ещё не доносилась, а другая уже появилась. Когда присягу давали в одной стране, а дослуживали — в другой. Странное было время, растерянное. Казалось, что всё, чему нас учили — все эти таблицы стрельб, буссоли, логарифмические линейки и тяжёлые, как судьба, снаряды — вдруг стало никому не нужным. Нам тогда говорили: «Ребята, время другое, теперь главное — уметь крутиться». А мы не умели крутиться. Мы умели стоять. Умели держать рубеж. Потому что в артиллерии нельзя «крутиться» — там если ты ошибся на миллиметр на карте, там, за десять километров, кто-то не вернётся домой. И мы просто делали свою работу. Тихо. Без аплодисментов.
И вот теперь — сын.
Смотрю на него и ловлю себя на странном чувстве. Вроде бы мой мальчик, который в детстве боялся темноты в коридоре и не любил манную кашу с комочками. А потом — Сирия. Пыль, которая забивается везде, даже в мысли, белое солнце и чужое небо. А потом — поля СВО. Снова наша земля, чёрная, тяжёлая, знакомая до каждой травинки. И я вижу у него в глазах тот же самый прищур, что был у деда на лесной опушке. И руки те же — в ссадинах и масле.