Царская Семья в Дивеево

Зависть.

Григорию Ефимьевичу Новому посвящается.

Они завидовали так люто,
Своею спесью задохнувшись,
И сердце было их погнуто,
Ещё с рождения проснувшись.

Тот свет, не светом, а тьмой,
И злобу, ненависть
к Царю,
Они влачили за собой,
Ах, как же так!
Не мы у трона,
Не мы померили корону,
Не мы там у Царей друзья,
Мужик крестьянский а не я!

Вот так бесилась нечисть " света",
Ища у выродков ответа,
И изрыгали ада вонь,
Таких не видь,
Таких не тронь.

И нечисть эта извивалась,
Ласкалась ехидной ядовитой,
Вся мерзость эта родовита,
Что за мужик,
Их всех бесило,
Что же за великая та сила?
Творила чудеса.

Их всех корежило
от царской простоты, любви,
И яд разлит у них в крови,
Как змеи, исполнены все ядом,
Старались укусить, стояли рядом.

Завидовали, так глумились,
Со злобою как фурии носились,
И не хотели знать где свет,
И нет прощения им, нет.

Федотова Зинаида.

Раза два приходил Алексей Николаевич. Ему было тогда семь лет. Его очень интересовал костыль, приготовленный для моего отца, и, прислонившись лбом к плечу костыля, он выглянул между палками и спросил:

– Вы меня видите?

А потом добавил
– Чей это костыль?

Мы всегда называли моего отца «папуля», и поэтому брат ответил:

– Папулин.

Это слово, по-видимому, очень понравилось Алексею Николаевичу, так как он улыбнулся и в следующий раз повторил свой вопрос и был удовлетворен тем же ответом.

Когда же после нашего отъезда Алексей Николаевич спросил моего отца: «Чей это костыль?» – и когда тот ответил: «Мой», – сделал разочарованное лицо.


При Алексее Николаевиче состояли тогда няня Мария Ивановна Вишнякова и дядька-боцман Деревенько[3], но няня была скоро сменена, и на ее месте появился гувернер-швейцарец месье Жильяр образованный и удивительно милый человек, которого сразу все полюбили, а Алексей Николаевич завязал с ним тесную дружбу и вскоре заговорил по-французски лучше своих сестер.

Уже гораздо позже появился англичанин мистер Гиббс, не бывший в таких близких отношениях с царской семьей, как Жильяр, а боцману Деревенько в качестве помощников
лакеев были назначены два матроса – Нагорный и Седнев.

Помню, как обрадовал моего отца Алексей Николаевич первой, обращенной к нему французской фразой:

– Je vous aime de tout mon petit coeur[4], – сказал он ему как-то вечером на прощание.

Из воспоминаний Татьяны Мельник - Боткиной.

Около пяти часов к моему отцу приходила ее величество, у которой он ежедневно выслушивал сердце. К этому времени мой отец всегда просил нас подать ему вымыть руки, что мы и делали, наливая воду в стеклянную чашку, которую великие княжны назвали «простоквашницей»
Однажды, уже после нашего отъезда, мой отец попросил сидевшую у него великую княжну Анастасию Николаевну выйти в коридор и позвать лакея.

– Вам зачем?

– Я хочу вымыть руки.

– Так я вам подам.

На протесты моего отца она сказала:

– Если это ваши дети могут делать, то отчего я не могу?
Моментально завладев «простоквашницей», она начала усердно помогать моему отцу мыть руки.

Вообще, простота и скромность были отличительными чертами царской семьи. Великие княжны говорили:

– Если вам не трудно, то мама просит вас прийти.

Никогда никто из окружающих не слышал от их величеств или от их высочеств слово «приказываю».

Ее величество приходила всегда в очень нарядных белых капотах с длинной жемчужной нитью на шее, опускавшейся почти до самых колен. Она всегда удивительно ласково заговаривала с нами и, когда я целовала ей руку, целовала меня в висок.

Один раз пришел государь, и от одного
взгляда его чудных синих глаз я чуть не расплакалась и ничего не могла ответить на его вопросы о нашем путешествии.

Неудивительно, что я, девочка, смутилась, но я знаю светских дам и мужчин, не один раз видевших государя и говоривших, что от одного взгляда этих глубоких и ласковых глаз они еле удерживали слезы умиления и готовы
были на коленях целовать у него руки и ноги.

Я помню, как мой отец рассказывал о жизни в Могилеве во время войны, когда в отсутствие ее величества государь, сам разливая вечерний чай, спрашивал, указывая на сахар:

– Можно пальцами?

А для моего отца это было действительно счастьем получить
получить кусочек сахара, тронутый его величеством.

Из воспоминаний Татьяны Мельник-Боткиной.

Однажды Анастасия Николаевна пришла, вся утопая в своих распущенных длинных волосах, в которых где-то витал маленький белый бантик, и, усевшись в ногах дивана, вытащила из кармана целую гору смятых листков папиросной бумаги, которую она стала разглаживать на коленях и аккуратно складывать стопочкой.

– На что вам эти бумажки? – спросил отец – А я с ними играть буду, – сказала Анастасия Николаевна и, сложив их горкой, запихнула обратно в карман.

Затем, просидев еще немножко, она рассказала нам, что Мария Николаевна все туфли портит, потому что надевает их, придавливая пятку; поговорив еще о чем-то, она встала, попрощалась и вышла, но не в коридор, а только за
портьеру, так что мы видели кончики ее белых туфелек.

– А мы вас видим, Анастасия Николаевна, – смеясь, сказал мой отец.

Она выглянула из-за портьеры, засмеялась и убежала. На следующий день то же самое: Анастасия Николаевна сделала вид, что ушла, но из-за портьеры выглядывал ее белый башмачок – А мы вас видим, – сказал мой отец.

За портьерой – молчание.

– Выходите, Анастасия Николаевна, мы вас видим.

Опять молчание.

Мы отодвинули портьеру, и там одиноко стояла белая туфля, а Анастасия Николаевна, поставив ногу в чулке на носок другой туфли, выглядывала из-за приотворенной в коридор двери.

Из воспоминаний Татьяны Мельник-Боткиной.

Анастасия.

Как волна улетает в море,
Как ветер уносит смех,
Так смеясь упорхнула ты,
В сердцах дорогих тех,
Мама', Папа' и сестрёнки,
Словно сдвинулись у времён шестерёнки,
Снова слышу я твой смех,
Радость твоих утех,
Снова вижу я блеск в глазах,
И твоё восхищённое, ах!
Озорство как игривой волной,
Снова в сердце моём и со мной.

Словно рядом,
Ты где-то здесь,
Твой весёлый задор весь,
Распахнется сейчас дверь!
И чудо случится, поверь...

Как весною пахнуло из прошлого,
Я листаю книгу о вас,
А в душе, словно чудное сказано,
Из далёких ваших прикрас.

Словно смотришь ты близко и ласково,
Где-то рядом совсем со мной,
И я слышу шелест волны,
морской тихий прибой.

Федотова Зинаида.

Стена.

Григорию Ефимьевичу Новому посвящается.

Стена всей гнусной клеветы
Стоит и по сей день,
Наполнена камнями, кровью
И совести у нашей тень,
Наполнена словами лжи,
Врагов и русофобов,
И до сих пор сознание наше в оковах.

Ту клевету никто не снял
И совести набату,
Народ и в нынешний наш век не внял,
Всё так же ум наш раб, вассал,
Всех тех кто никогда нас не спасал,
Умы всей ложью поработил,
И дальше, больше, нет уж сил.

Стену создали ту враги,
И сомневаться не моги,
Они же оболгали нам Царя,
Они же лгут и до сих пор,
Всей ненавистью к нему горя.

Стена пред нами так стоит,
Глухая и немая о правде всё молчит,
Мы и сейчас возле неё стоим,
Мы пленники и в этой лжи мы спим.

Федотова Зинаида.

Неутомимый.

Государю Императору посвящается.

В своей стране летел так ввысь,
Стремительно вперёд,
Всё знал,
Всё понимал,
И косности ломал он лёд,
Объять стремился необъятную,
Любимую страну,
Не покорялся лени,
Не поддавался сну.

И на воде и в небе,
И под водой и ввысь,
Победы, достижения,
Как знамя поднялись,
Умом пламенногорящим
Все сферы обнимал,
Всё понимать хотел,
Хотел и понимал.

Стремительный и сильный,
Неутомимый русский Царь,
Со временем шёл в ногу,
Не отставал он встарь.

Народ свой чуял сердцем,
На пульсе руль держал,
Стремительно и сильно
Страны своей штурвал,
Шёл как корабль могучий,
От юга и до льдов,
И покорить Вселенную
Всем сердцем был готов.

Талантливый и умный,
Неутомимый вождь,
Нестра'шны были бури,
Засуха и дождь.
Как луч, для всей Вселенной,
Легко всё проникал,
Всё понимал, всё ведал,
О жизни всё он знал.

Страна словно ,ракета
Стремилась к небесам,
Поэтому, поэтому, так тошно нестерпимо,
В России процветающей,
стало там беса'м.

Федотова Зинаида.

Акафист Царским Мученикам, 5 октября.

Царица Александра.

Царица Александра
Невиданный цветок,
Хотела бы склониться
Я у твоих ног.

Мудрейшая жена
Мудрейшая ты мать,
Смогла Царю и детям
Всё лучшее отдать.

Ты красоты вся грация,
Но скромности вуаль
И обо всех скорбящих
Ты матери печаль.

Добра, умна, талантлива
Терпением полна,
Любовью всею к Родине
Осталась ты одна.

Не понята спесивым
Злорадным " светом" тьмы,
Оболгана, унижена
Увы, увы, увы...

И лицемерным дамам "света"
Следовало знать,
На что и на кого
Посмели поднимать
Злорадное шипенье,
Клеветы, оскорбления,
И довели народ
До бешенства кипения.

Царица приняла
Пощёчину- удар,
Склонила свою голову
Под пьяный тот угар.

Верила солдатам
В армейскую всю честь,
Но суждено предательство
В глазах тех злых прочесть.

Простила, пожалела!
Заплакала навзрыд!
О той толпе зверелой
Позор, которой, стыд!

Предателей простила,
Смирилась до конца,
И получила жуткий
Кровавый стон венца.

Федотова Зинаида.

Царские дети.

Это падали с неба цветы
Это были они, они,
Как весною ветки жасмина
Расцветали дети- цветы.

Прекрасные лики ясные
Лучезарные даже в дни ненастные,
Как лучи рассыпались в сердца,
Для нас теперь до конца.

В наши хмурые дни тяжкие
Лёгкой поступью возле нас,
И мне кажется, слышится рядом
Бесконечная радость всех вас.

Не окончилась жизнь,
Продолжается!
Не оставили свой народ,
В бесконечной любви вашей
Сохраним мы семьи код.

Пусть разверзется адом Европа
И весь остальной мир,
В русском народе останется
Пение святых стихир
Невинное детство и семьи,
Всей Вселенной оплот,
Это детские царские руки
Сплели нам спасения плот.

Федотова Зинаида.

Храм Царским Мученикам
Это деревня Знаменка, она уже почти исчезла, в лесу, недалеко от Кутузовского скита. Построили казаки. Там дорога от Шилокши.
Нижегородская область.