Дочка тут исправила мою маму, когда та случайно сказала, что надо «одеть» кофточку.
С одной стороны, переживаю: тянет на очередной пункт из списка потенциальных вещей, которые Вера будет рассказывать в кабинете психолога лет через тридцать. «Моя мать была граммар-наци и невыносимой душнилой. Помогите, доктор».
С другой — если уж я когда-то переучила даже двадцатипятилетнего мужика, то что уж говорить о родном и довольно сообразительном ребёнке!
Там, конечно, был абсолютный педагогический успех: парень, с которым я познакомилась в тренажерном зале, и который мог похвастаться восхитительным прессом, но никак не своим образованием, спустя год, наконец, чётко усвоил разницу между «надеть» и «одеть». Настолько чётко, что даже потом похвастался девушке, с которой стал встречаться после меня. Кому-то после расставания остаются квартиры и машины, но ему досталось всего лишь ценное знание о русском языке.
И всё же я до сих пор искренне считаю, что это одно из моих главных жизненных достижений! Правда, спустя десять лет мой дидактический гений столкнулся с новым вызовом. Уже год пытаюсь научить своего приятеля, красавчика-драматурга, правилам орфографии за седьмой класс. Он периодически присылает свои новые пьесы, и каждый раз я указываю на одни и те же ошибки в правописании, чувствуя себя уставшей учительницей в очках, которая с гневом говорит: «Висело на колу мочало, начинай, Евгения Ильинична, всё сначала!».
В какой-то момент я уже не выдержала и натурально составила двухметровому тридцатилетнему мужику памятку с примерами. «Он купил тетрадку за 800 рублей, а также книжку про театр/ Она увидела идею пьесы и тут же решила написать так же».
Но пока всё остаётся… да, примерно так же. Но я не сдаюсь.
«Видимо, я пришла в этот мир не только для того, чтобы писать, но и чтобы учить безграмотных красивых мужиков. И таков мой КРЕСТ», — не выдержала как-то я.
«Это вряд-ли», — ответил драматург.
С одной стороны, переживаю: тянет на очередной пункт из списка потенциальных вещей, которые Вера будет рассказывать в кабинете психолога лет через тридцать. «Моя мать была граммар-наци и невыносимой душнилой. Помогите, доктор».
С другой — если уж я когда-то переучила даже двадцатипятилетнего мужика, то что уж говорить о родном и довольно сообразительном ребёнке!
Там, конечно, был абсолютный педагогический успех: парень, с которым я познакомилась в тренажерном зале, и который мог похвастаться восхитительным прессом, но никак не своим образованием, спустя год, наконец, чётко усвоил разницу между «надеть» и «одеть». Настолько чётко, что даже потом похвастался девушке, с которой стал встречаться после меня. Кому-то после расставания остаются квартиры и машины, но ему досталось всего лишь ценное знание о русском языке.
И всё же я до сих пор искренне считаю, что это одно из моих главных жизненных достижений! Правда, спустя десять лет мой дидактический гений столкнулся с новым вызовом. Уже год пытаюсь научить своего приятеля, красавчика-драматурга, правилам орфографии за седьмой класс. Он периодически присылает свои новые пьесы, и каждый раз я указываю на одни и те же ошибки в правописании, чувствуя себя уставшей учительницей в очках, которая с гневом говорит: «Висело на колу мочало, начинай, Евгения Ильинична, всё сначала!».
В какой-то момент я уже не выдержала и натурально составила двухметровому тридцатилетнему мужику памятку с примерами. «Он купил тетрадку за 800 рублей, а также книжку про театр/ Она увидела идею пьесы и тут же решила написать так же».
Но пока всё остаётся… да, примерно так же. Но я не сдаюсь.
«Видимо, я пришла в этот мир не только для того, чтобы писать, но и чтобы учить безграмотных красивых мужиков. И таков мой КРЕСТ», — не выдержала как-то я.
«Это вряд-ли», — ответил драматург.
http://blank.postxbot.ru/transit.html