Бремя бабочки

Беспокойные

Столица, как и эпические дни первых революций, начала бурлить с центра. По Садовому, в районе Смоленской ходили люди с красными флагами и с импровизированных трибун ругали власть. При этом, почему-то апеллировали к речам патриарха и, одновременно, Ампилова. Врагом назначали Ельцина. От брожения исходил дух агрессии. Становилось понятно, что, когда оно достигнет критической точки, рванет по полной. Больше всего пугал настрой собравшихся. Они не шутили. И по характеру деклараций, было видно, что готовы на многое.

Семейство с двумя детьми, возвращалось с праздничного ужина на окраине, и с опаской пробиралось через возбужденную толпу. Отец семейства подстегивал родственников, чтобы они двигались быстрее. Ему хотелось побыстрее добраться до дома и закрыться за дверью. Нехорошие предчувствия начали мучить его еще во время торжества, когда после трапезы, вдруг, неожиданно перестал вещать телевизор. Немногочисленные каналы отрубались один за другим. В результате, праздник пришлось свернуть пораньше, чтобы успеть добраться через весь город до родного Арбата. И, по иронии судьбы, попасть в самую круговерть.

Но им повезло. Они успели вовремя проскользнуть мимо озлобленной толпы и запереть спасительную дверь. Даже цепочку накинули. На чрезвычайном семейном совете было принято решение квартиру не покидать, пока не рассосется. Правда, когда это произойдет, никто, естественно, не знал. Но гречки и макарон должно было хватить на пару недель.
Чуть позже оказалось, папа все решил правильно – ночью мимо окна полетели трассирующие пули с высотки на Калинском. «Голоса» сказали, что там засел снайпер, а в городе начался переворот. По двору забегали вооруженные люди в форме ОМОНа. Короткими перебежками они подбирались к занятому бунтовщиками зданию. Стало страшно.

Но не всем. Старший отпрыск, наоборот, испытывал возбуждение. Пару лет назад он уже пропустил революцию, хотя мог в ней поучаствовать. Благо, до Белого дома было идти ровно двадцать минут. А вот некоторые одноклассники сумели попастись на баррикады, чем вызвали у него неподдельную зависть. В этот раз было решено случай не упускать.
Лазейка была – собака. Животное, как известно, надо выгуливать. Под этим предлогом было решено утром сбежать из дома и отправиться посмотреть исторические события.
Сказано – сделано. Для уверенности малолетний дурачок вызвонил однокашника, тоже собачника, и они вместе отправились искать приключений на свои пятые точки. Для безопасности (мозгов хватило не лезть сразу в самое пекло) было решено подбираться к парламенту через Смоленку по Бородинскому мосту, а потом по набережной Шевченко добежать до гостиницы «Украина» и там уже осмотреться.

Все пошло не по плану на мосту. С крыши полукруглого дома на Ростовской набережной начал стрелять снайпер. Пули полетели в их сторону. Сосредоточенные у метромоста силовики бойко повернулись спиной к Белому дому, и часть из них рысцой побежала поближе к огневой точке. Танк, до сего момент спокойно стоявший на Калининском мосту, начал разворачивать башню. Шалопаи поняли, что сейчас жахнет и синхронно упали плашмя на асфальт. Собаки, оставшиеся на поводках, запаниковали и попытались утащить хозяев в безопасное место. Сил им не хватило. Парни распластались в позах морских звезд. Началась перестрелка. Пули летали в обоих направлениях и мерзко посвистывали над головами. Псы бились в конвульсиях, не имея возможности сбежать, задыхались, хрипели и больно выворачивали кисти рук. Так прошло минут пятнадцать. Может быть, полчаса. По счастью, танк в дело так и не вступил.

Наконец, снайпер замолчал. Милиция тоже. Пользуясь передышкой, друзья со сверхзвуковой скоростью рванули домой. И, вернувшись, решили, что в исторических событиях принимать участие никогда больше не будут. Разве что, на расстоянии. Правда, один из них обещания не сдержал. Но об этом, как-нибудь, в другой раз.

#КирЛяпунов
#РассказыизТележки

ля
«Радость жизни»

* Эдуард Мане. Эмиль Золя. 1868.

Шанто успокоился. Он давно привык к выходкам Вероники, которая поступила к ним пятнадцати лет, в год женитьбы своих хозяев. Едва затих стук сабо служанки, Шанто, словно вырвавшийся из-под надзора школьник, поспешил на другой конец коридора и стал у стеклянной двери, откуда открывался вид на море. Здесь этот приземистый, румяный человечек с брюшком на минуту задумался, устремив на небо свои голубые выпуклые глаза; коротко остриженные волосы покрывали его голову, словно белоснежная ермолка. Ему только что исполнилось пятьдесят шесть лет, но частые приступы подагры состарили его раньше времени. Забыв о своих тревогах и глядя вдаль, он думал о том, как было бы хорошо, если б маленькой Полине удалось покорить сердце Вероники.

Ну, а он-то чем виноват? Когда парижский нотариус написал, что кузен Кеню, овдовевший за полгода до этого, умер и в завещании назначил Шанто опекуном своей дочери, у него не хватило духу отказаться. Оно, конечно, кузены друг друга почти не знали, семья была рассеяна по разным городам. Отец Шанто основал когда-то в Кане торговое дело — промышлял лесом, который вывозили с севера; сам-то он был южанином и раньше в качестве простого плотника исходил всю Францию вдоль и поперек; а бедняга Кеню после смерти своей матери поселился в Париже, где впоследствии один из его дядюшек передал ему во владение колбасную лавку возле самого рынка. Шанто встречался с кузеном Кеню всего раза два-три, когда болезнь вынуждала его бросать дело и ездить в Париж советоваться со знаменитыми врачами. Тем не менее Шанто и Кеню уважали друг друга. И покойник, возможно, мечтал о том, чтобы его дочка жила в здоровом приморском климате. К тому же ей в наследство достанется колбасная лавка, так что девочка никак не будет в тягость. Словом, г-жа Шанто охотно дала согласие и даже вызвалась заменить мужа, избавив его от утомительной, опасной для него поездки; она одна отправилась в Париж, сама бегала повсюду и хлопотала со свойственной ей энергией; ну, а Шанто только того и надо, чтобы жена была довольна.

Но почему же их обеих все нет и нет? Шанто посмотрел на небо, и прежние его страхи вернулись: западный ветер гнал большие, черные, как сажа, тучи; клочья их тянулись далеко над морем. Надвигалась мартовская буря, когда близко равноденствие и море в часы прилива яростно бьется о берег. Подъем воды только что начался; пока на горизонте виднелась лишь узкая полоска белой пены; широкое и сегодня особенно пустынное взморье со скалами и темными водорослями, голое пространство, покрытое лужами и пестревшее черными пятнами, навевало гнетущую тоску, которую еще усиливали сумеречные тени от бешено мчавшихся туч.

— Может статься, ветер вывернул пролетку в канаву, — пробормотал Шанто.

Его снедало желание видеть, что происходит за стенами дома. Он отворил стеклянную дверь и, как был, в матерчатых туфлях, ступил на посыпанную гравием террасу, с высоты которой он мог оглядеть селение. Редкие дождевые капли, занесенные вихрем, били ему в лицо; яростный ветер развевал полы его синей суконной куртки. Но Шанто не уходил; стоя без шапки, согнувшись и облокотясь на перила, он старался рассмотреть дорогу, проходившую внизу. Она пролегала между двумя утесами, казавшимися двумя половинами огромной скалы, которую когда-то рассекли топором, отчего и образовалась расщелина, обнажив землю на несколько метров; здесь ютились хижины Бонвиля, — штук двадцать пять — тридцать. Каждый прилив грозил смести их с этой узкой каменистой полоски и разбить о стены ущелья. Слева находилась небольшая пристань — песчаная коса, по которой рыбаки волокли с десяток лодок, подбадривая друг друга криками. В селении едва насчитывалось двести жителей; жили они морем, жили очень плохо, но цепко, с тупым упорством моллюсков держась за свою скалу. Над этими жалкими кровлями, через которые каждую зиму перекатывались волны, виднелись одни утесы; на середине склона, справа от ложбины, где вилась дорога, стояла церковь, а слева — дом Шанто. Все это и составляло Бонвиль.
...

Эмиль Зо