Одержимость
— Ага! Пал Михалыч! Съели-с! — широко улыбающийся император стоял перед свежеприобретенной картиной набирающего популярность передвижника. Его императорское величество был доволен, как мартовский кот после удачной ночной прогулки — глаза сверкали, борода и усы топорщились, от (и без того громадной) фигуры веяло мощью и силой. — Так-то! Будете знать, как со столицей соперничать!
Самодержец всероссийский уже давно вел незримый бой с известным московским предпринимателем и меценатом Павлом Михайловичем Третьяковым и не был намерен отступать. Однако в этой борьбе победителей пока не было. Один собирал огромную галерею русского искусства в Москве, другой такую же в Санкт-Петербурге. Никто не хотел уступать. Художники же не могли отказать ни тому, ни другому, так как один хорошо платил, ну а второй — и так понятно.
Поскольку император не очень любил город святого Петра, предпочитая ему Гатчину, все новинки живописи вначале привозили к нему туда, чтобы царь мог вдоволь насладиться произведением искусства еще до того, как оно будет открыто в столице на обозрение широкой публике. Вот и сейчас он стоял в своем кабинете и радовался, как ребенок, новому пейзажу, то приближаясь к нему, чтобы были видны мазки, то удаляясь, чтобы насладиться картиной целиком. Даже домочадцы знали, что в такие минуты его лучше не беспокоить. Тем не менее в кабинет аккуратно просочился дежурный адъютант и, набравшись смелости, возвестил прибытие важного гостя.
— Ваше величество, господин Дурново, — робко проговорил офицер и вопросительно посмотрел на государя.
— Да чтоб вас всех, — с неудовольствием гаркнул царь. — Зови. Что делать? Сейчас опять мне будет бухтеть про покушения, марксистов этих, будь они не ладны. И откуда они только берутся? Ведь рожает же их кто-то? Что думаете, капитан?
— Безусловно, ваше величество, — вытянувшись в струнку, рявкнул адъютант.
— Ладно, ладно, зови.
Царь горестно прошествовал к рабочему столу, по пути еще раз с наслаждением посмотрев на картину. В комнату вошел министр внутренних дел. Государственные мужи уединились.
А в это же время в московском Замоскворечье г-н Третьяков с некоторым неудовольствием рассматривал копию такой же картины, кисти того же художника, что красовалась в царском кабинете в Гатчине.
«Так, значит, Сан Саныч, — думал про себя меценат, — думаешь, надурил ты меня. Тебе значит подлинник, потому что ты царь, а мне копию, потому что я купец. Нет уж, дудки, наша Москва вашему чахоточному Питеру еще не раз нос утрет. Вот помяни мое слово! Галерею на Лаврушинском будут моей фамилией называть. А то, что именно ты питерский музей открыл, никто и не вспомнит. И да! Следующая картина — моя первая будет, а тебе копию пришлют», — и меценат плотоядно улыбнулся.
Как ни странно, все его задумки сбылись! Но это уже совсем другая история.
#КирЛяпунов
#РассказыИзТележки
— Ага! Пал Михалыч! Съели-с! — широко улыбающийся император стоял перед свежеприобретенной картиной набирающего популярность передвижника. Его императорское величество был доволен, как мартовский кот после удачной ночной прогулки — глаза сверкали, борода и усы топорщились, от (и без того громадной) фигуры веяло мощью и силой. — Так-то! Будете знать, как со столицей соперничать!
Самодержец всероссийский уже давно вел незримый бой с известным московским предпринимателем и меценатом Павлом Михайловичем Третьяковым и не был намерен отступать. Однако в этой борьбе победителей пока не было. Один собирал огромную галерею русского искусства в Москве, другой такую же в Санкт-Петербурге. Никто не хотел уступать. Художники же не могли отказать ни тому, ни другому, так как один хорошо платил, ну а второй — и так понятно.
Поскольку император не очень любил город святого Петра, предпочитая ему Гатчину, все новинки живописи вначале привозили к нему туда, чтобы царь мог вдоволь насладиться произведением искусства еще до того, как оно будет открыто в столице на обозрение широкой публике. Вот и сейчас он стоял в своем кабинете и радовался, как ребенок, новому пейзажу, то приближаясь к нему, чтобы были видны мазки, то удаляясь, чтобы насладиться картиной целиком. Даже домочадцы знали, что в такие минуты его лучше не беспокоить. Тем не менее в кабинет аккуратно просочился дежурный адъютант и, набравшись смелости, возвестил прибытие важного гостя.
— Ваше величество, господин Дурново, — робко проговорил офицер и вопросительно посмотрел на государя.
— Да чтоб вас всех, — с неудовольствием гаркнул царь. — Зови. Что делать? Сейчас опять мне будет бухтеть про покушения, марксистов этих, будь они не ладны. И откуда они только берутся? Ведь рожает же их кто-то? Что думаете, капитан?
— Безусловно, ваше величество, — вытянувшись в струнку, рявкнул адъютант.
— Ладно, ладно, зови.
Царь горестно прошествовал к рабочему столу, по пути еще раз с наслаждением посмотрев на картину. В комнату вошел министр внутренних дел. Государственные мужи уединились.
А в это же время в московском Замоскворечье г-н Третьяков с некоторым неудовольствием рассматривал копию такой же картины, кисти того же художника, что красовалась в царском кабинете в Гатчине.
«Так, значит, Сан Саныч, — думал про себя меценат, — думаешь, надурил ты меня. Тебе значит подлинник, потому что ты царь, а мне копию, потому что я купец. Нет уж, дудки, наша Москва вашему чахоточному Питеру еще не раз нос утрет. Вот помяни мое слово! Галерею на Лаврушинском будут моей фамилией называть. А то, что именно ты питерский музей открыл, никто и не вспомнит. И да! Следующая картина — моя первая будет, а тебе копию пришлют», — и меценат плотоядно улыбнулся.
Как ни странно, все его задумки сбылись! Но это уже совсем другая история.
#КирЛяпунов
#РассказыИзТележки