После не очень удачной попытки на экзамене в театральную студию молодого Леонова спросили, есть ли еще что-нибудь.
«Есть, но это еще хуже», – ответил пухлый и немного неуклюжий молодой человек и, представляя себя пылким любовником, прочел Блока:

никогда не забуду (он был, или не был,
этот вечер): пожаром зари
сожжено и раздвинуто бледное небо,
и на жёлтой заре — фонари.

я сидел у окна в переполненном зале.
где-то пели смычки о любви.
я послал тебе чёрную розу в бокале
золотого, как небо, аи.

ты взглянула. я встретил смущённо и дерзко
взор надменный и отдал поклон.
обратясь к кавалеру, намеренно резко
ты сказала: «и этот влюблён».

и сейчас же в ответ что-то грянули струны,
исступленно запели смычки…
но была ты со мной всем презрением юным,
чуть заметным дрожаньем руки…

ты рванулась движеньем испуганной птицы,
ты прошла, словно сон мой легка…
и вздохнули духи, задремали ресницы,
зашептались тревожно шелка.

но из глуби зеркал ты мне взоры бросала
и, бросая, кричала: «лови!..»
а монисто бренчало, цыганка плясала
и визжала заре о любви.

Приемная комиссия хохотала, а обиженный Леонов ушел, даже не подозревая, что единогласным решением членов комиссии ему был дарован шанс стать великим комедийным актером: Евгения приняли.