Лет пять назад появилась у нас в Заречье Надя. Женщина городская, лет сорока. Приехала она в старую избу своей покойной тетки у леса. Дом тот долго пустым стоял, покосился весь.
Пришла она ко мне в первый раз за таблетками от давления. Переступила порог, а у самой глаза пустые, выцветшие, словно осеннее небо перед заморозками.
Лицо бледное, плечи опущены. Мужа она похоронила. Жили они видно как одно целое и когда его не стало, городская суета ей поперек горла встала. Не смогла она там оставаться, где каждый угол о потере кричал. Приехала к нам, чтобы в тишине спрятаться.
Поначалу тяжело ей было. Руки к деревенскому труду не привыкшие, воду из колодца таскать - спина ноет, дрова колоть - мозоли до крови. Но Надя упрямая оказалась. Иду бывало, мимо её двора на вызов, а она в огороде копается. Земля сырая, тяжелая, а она сорняки рвет, словно вместе с ними свою тоску из души выкорчевывает.
И вот стал ей по хозяйству помогать наш Петр. Петька - мужик работящий, нрав спокойный. Только жил он со своей женой, Тоней, как под тяжелым камнем. Тоня баба шумная, властная, чуть что - крик на всю улицу. А Петя молчун.
Сначала он Наде крышу подлатал. Потом забор поправил. Зайдет, бывало, после смены на пилораме, посидят они на лавочке у калитки. Надя ему чаю в граненом стакане вынесет, варенья в блюдечке. И сидят в сумерках, тихо переговариваются.
Петя рядом с Надей словно расцветать начал, плечи расправил. А у Нади впервые за долгое время улыбка на лице мелькнула, робкая такая, как первый весенний лучик.
Возле автолавки бабы быстро языками зацепились. Шептались, головами качали.
А потом Петя взял и ушел от Тони. Собрал вещи в старую спортивную сумку и пришел к Наде. Батюшки, что ж тут началось-то! Тоня кричала так, что собаки по дворам выли. А Надя... Надя просто светилась. Ей казалось, милые мои, что судьба сжалилась над ней, дала второй шанс на женское счастье.
Жили они тихо. Петя избу в порядок привел, крыльцо новое срубил. Надя пироги пекла, занавесочки новые на окна повесила. Зайдешь к ним - и так тепло на душе становится.
А ближе к весне прибежала ко мне Надя. Щеки горят, руки дрожат. Села на кушетку, платок теребит.
- Семёновна, - шепчет, а у самой слезы на глазах блестят, - кажется, ребеночек у нас будет.
Пришла она ко мне в первый раз за таблетками от давления. Переступила порог, а у самой глаза пустые, выцветшие, словно осеннее небо перед заморозками.
Лицо бледное, плечи опущены. Мужа она похоронила. Жили они видно как одно целое и когда его не стало, городская суета ей поперек горла встала. Не смогла она там оставаться, где каждый угол о потере кричал. Приехала к нам, чтобы в тишине спрятаться.
Поначалу тяжело ей было. Руки к деревенскому труду не привыкшие, воду из колодца таскать - спина ноет, дрова колоть - мозоли до крови. Но Надя упрямая оказалась. Иду бывало, мимо её двора на вызов, а она в огороде копается. Земля сырая, тяжелая, а она сорняки рвет, словно вместе с ними свою тоску из души выкорчевывает.
И вот стал ей по хозяйству помогать наш Петр. Петька - мужик работящий, нрав спокойный. Только жил он со своей женой, Тоней, как под тяжелым камнем. Тоня баба шумная, властная, чуть что - крик на всю улицу. А Петя молчун.
Сначала он Наде крышу подлатал. Потом забор поправил. Зайдет, бывало, после смены на пилораме, посидят они на лавочке у калитки. Надя ему чаю в граненом стакане вынесет, варенья в блюдечке. И сидят в сумерках, тихо переговариваются.
Петя рядом с Надей словно расцветать начал, плечи расправил. А у Нади впервые за долгое время улыбка на лице мелькнула, робкая такая, как первый весенний лучик.
Возле автолавки бабы быстро языками зацепились. Шептались, головами качали.
А потом Петя взял и ушел от Тони. Собрал вещи в старую спортивную сумку и пришел к Наде. Батюшки, что ж тут началось-то! Тоня кричала так, что собаки по дворам выли. А Надя... Надя просто светилась. Ей казалось, милые мои, что судьба сжалилась над ней, дала второй шанс на женское счастье.
Жили они тихо. Петя избу в порядок привел, крыльцо новое срубил. Надя пироги пекла, занавесочки новые на окна повесила. Зайдешь к ним - и так тепло на душе становится.
А ближе к весне прибежала ко мне Надя. Щеки горят, руки дрожат. Села на кушетку, платок теребит.
- Семёновна, - шепчет, а у самой слезы на глазах блестят, - кажется, ребеночек у нас будет.