Я нашел его ошейник. Тот самый кусок старого брезентового ремня, который мы приспособили вместо ошейника. Он был перебит взрывом, обуглен и пах им — мокрой шерстью и полевой травой. Единственное, что осталось от нашего живого радара. Нашего рыжего ангела-хранителя.

Я зажал этот кусок брезента в кулаке так сильно, что пряжка врезалась в кожу до крови.

Мы сидели в этой воронке — пять взрослых, прошедших ад мужиков в бронежилетах, с автоматами, готовых убивать и умирать. И мы плакали. Беззвучно, страшно, давясь слезами и гарью. Потому что в этот день из нас вынули душу. Окончательно.

Ржавый не просто спас наши жизни. Он забрал с собой всю ту гниль и смерть, что копились в нас месяцами. Он погиб за нас так, как не каждый человек сможет. Он ушел в свое собачье небо, оставив нас здесь — доживать, довоевывать, помнить.

ВМЕСТО ЭПИЛОГА

Мы вернулись на позиции. Нора на месте. Грязь на месте. А его нет.

Иногда ночью, когда стихает уханье и наступает та самая — обманчивая, мертвая тишина, мне кажется, что у входа в блиндаж слышится легкий, едва уловимый шорох. Будто кто-то скребется когтями по мерзлому дереву.

Я закрываю глаза и вижу его. Он бежит по облакам — сытым, рыжим, с целыми ушами и хвостом-пистолетом. И в его зубах больше нет пластиковых ос. Только тишина.

А ошейник его теперь всегда со мной. Он висит на бронике, прямо у сердца. И пока он там — меня не возьмет ни одна пуля, ни один осколок. Потому что меня бережет самый преданный пес на этой проклятой, омытой слезами земле.

Спи спокойно, Ржавый. Твой пост принят.