Моральная травма — не то же самое, что ПТСР, и её человек наносит себе сам
В психологии ветеранов часто путают два разных понятия — посттравматическое стрессовое расстройство и то, что в западной литературе называют moral injury, «моральная травма». Термин появился в 1994 году у психиатра Джонатана Шея, работавшего с ветеранами Вьетнама, а развёрнутое определение дал позже исследователь Бретт Литц с коллегами: это длительное психологическое, духовное и социальное воздействие, которое человек испытывает после того, как совершил поступок, нарушающий его же собственные глубокие моральные убеждения, — или после того, как оказался не в силах предотвратить чужой такой поступок.
Ключевое отличие от ПТСР в другом: моральную травму невозможно получить извне, её невозможно кому-то «нанести». Она возникает только изнутри, в момент, когда внутренние ориентиры человека расходятся с тем, что он был вынужден сделать или увидеть на войне. Убийство, разрушения, невозможность помочь — это неизбежные и ожидаемые составляющие боевого опыта, но именно рефлексия над ними, их прокручивание в голове месяцами и годами спустя, способна оставить рану куда глубже физической.
Отдельно исследователи выделяют симптомы, которые не входят в диагностические критерии ПТСР, но регулярно встречаются именно при моральной травме: перемены в этических установках, потеря веры во что-либо, неспособность простить себя, утрата удовольствия от жизни, снижение доверия к людям, агрессия, безразличие к себе. То есть человек внешне может даже не подходить под диагноз ПТСР — а внутри при этом нести совсем другую, менее заметную со стороны травму.
Российские исследователи, изучавшие интервью с ветеранами Афганской и чеченской войн, отдельно отметили: с учётом нынешних событий тема моральной травмы приобретает новую остроту — конфликт такого масштаба неизбежно порождает у его участников множество подобных переживаний. Дальше — несколько историй из этих интервью, которые показывают, насколько по-разному люди справляются с одним и тем же грузом.
TG | ВК
В психологии ветеранов часто путают два разных понятия — посттравматическое стрессовое расстройство и то, что в западной литературе называют moral injury, «моральная травма». Термин появился в 1994 году у психиатра Джонатана Шея, работавшего с ветеранами Вьетнама, а развёрнутое определение дал позже исследователь Бретт Литц с коллегами: это длительное психологическое, духовное и социальное воздействие, которое человек испытывает после того, как совершил поступок, нарушающий его же собственные глубокие моральные убеждения, — или после того, как оказался не в силах предотвратить чужой такой поступок.
Ключевое отличие от ПТСР в другом: моральную травму невозможно получить извне, её невозможно кому-то «нанести». Она возникает только изнутри, в момент, когда внутренние ориентиры человека расходятся с тем, что он был вынужден сделать или увидеть на войне. Убийство, разрушения, невозможность помочь — это неизбежные и ожидаемые составляющие боевого опыта, но именно рефлексия над ними, их прокручивание в голове месяцами и годами спустя, способна оставить рану куда глубже физической.
Отдельно исследователи выделяют симптомы, которые не входят в диагностические критерии ПТСР, но регулярно встречаются именно при моральной травме: перемены в этических установках, потеря веры во что-либо, неспособность простить себя, утрата удовольствия от жизни, снижение доверия к людям, агрессия, безразличие к себе. То есть человек внешне может даже не подходить под диагноз ПТСР — а внутри при этом нести совсем другую, менее заметную со стороны травму.
Российские исследователи, изучавшие интервью с ветеранами Афганской и чеченской войн, отдельно отметили: с учётом нынешних событий тема моральной травмы приобретает новую остроту — конфликт такого масштаба неизбежно порождает у его участников множество подобных переживаний. Дальше — несколько историй из этих интервью, которые показывают, насколько по-разному люди справляются с одним и тем же грузом.
TG | ВК