Раз выступая в Сорбонне, Бродский сказал, мол, мы не в Греции, нас губит низкая облачность. Как же выгодно чувствовать, именно чувствовать себя комсомольчанином! Нас, дальневосточников-приамурцев облачность не губит, а вдохновляет – наше небо высоко. Зефирные кучи на небосводе – предмет гордости, а не сплина.

И архитектура, пусть не столько греческая, сколько римская (с другой стороны, Town Ace и Lite Ace тоже как будто две разные марки, но ведь одна и та же Тойота), просочилась с Тибра к Амуру через Неву; перекочевала с капитолийских портиков в кабинеты сумрачных ленинградских гениев, а оттуда, скрученная и плотно упакованная в тубусы – на углы 36-го квартала.

Может, поэтому маэстро бывшей «северной Венеции» так яростно брались за кисть и штангенциркуль, сочиняя проекты для берегов иной Гипербореи, на которых большинству из них так и не удалось побывать? Стеснённые балтийскими болотами и строгим двором, нагруженные свинцовым небом, – в мечтах они парили в Город Солнца, где самому Кампанелле дышалось бы легко и вольно. Как минимум, покидая стены родного цеха и зажав до хруста корешков два билета в «Комсомолец».

Ведь как учил Платон, любовь всегда стремится к тому, чего у неё нет. Пусть даже это нечто обло, озорно, огромно и попахивает пролетарской сажей. Стремится – и несёт себя самоё, несёт ленинградский стандарт воспитания в Тартарию. Несётся Дорогой Жизни, проложенной по руслу Хейлунцзяна. И приносит свет красного Прометея, зачиная великое рождение союза Пера и Молота.

… Что особенно важно сейчас, когда орала заржавлены, мечи переломаны, смыслы утеряны. И лишь следуя за тонким указующим пальцем, глаз вдруг видит потерянную Атлантиду, а сердце вздрагивает – оказывается, Китеж-град всегда был рядом. Ты ходил по его проспектам, он говорил с тобой ежедневно.

Из тумана Леты выплывают его слова, обращённые к тебе. Он говорит:

«Ты не один».