Та, что ждала напрасно: История о девушке, которая ждала своего возлюбленного с заработков, но он вернулся с другой женой.
Ей было семнадцать, когда он уехал.
Стоял август — душный, с комарьём, с запахом скошенной травы и близкой осени. На автобусной остановке, пыльной и разбитой, собрались почти все деревенские. Провожали мужиков на заработки — на Север, на нефтяные промыслы. Ехали человек десять, все молодые, крепкие. И среди них — Пашка, Павел Иванович Куликов, двадцати двух лет, с руками, которые могли и трактор починить, и гармонь растянуть, и девушку обнять так, что сердце заходилось.
Катя стояла чуть поодаль — не невеста ещё, так, зазноба. Но вся деревня уже знала: эти двое — жених и невеста. Не расписанные, не сосватанные, но — всё равно. Потому что так смотрели друг на друга. Так держались за руки, когда шли по деревенской улице. Так сидели на лавочке у её дома — до первых петухов, и мать Катина, Марья Тихоновна, не гнала, только вздыхала в окошко: «Ох, доча, наждёшься ты с ним слёз...»
И вот теперь он уезжал. На год. А может, на два. Заработать денег на дом, на свадьбу, на жизнь.
— Ты жди, Кать, — сказал он, придерживая её за плечи. — Я быстро. Год пролетит — не заметишь. Вернусь — дом поставим, свадьбу сыграем. Заживём.
— Я буду ждать, — сказала она. — Хоть два года, хоть три. Ты только возвращайся.
— Куда я денусь? — улыбнулся он. — Ты у меня одна. На всём белом свете одна.
Автобус загудел. Завонял соляркой. Мужики полезли внутрь — с рюкзаками, с неловкими шутками, с матом, который при женщинах старались не употреблять. Пашка залез последним. Встал у окна. Смотрел на Катю. Она — на него. Автобус тронулся, поднял пыль. Катя пошла следом — сначала быстро, почти бегом, потом медленнее. Автобус набрал скорость. Скрылся за поворотом. А она всё стояла на дороге, опустив руки, и по лицу текли слёзы — не горькие, не отчаянные, а какие-то светлые. От любви. От надежды. От того, что он обещал вернуться. И разве могут мужские слова быть пустыми?
Первый год пролетел быстро.
Пашка писал письма — раз в месяц, исправно. Почерк у него был корявый, но старательный. Он писал про работу — тяжёлую, до седьмого пота, про вахты, про морозы за минус пятьдесят, про то, как скучает. Катя читала эти письма по десять раз. Заучивала наизусть. Прятала под подушку. Отвечала ему длинными посланиями — на пяти-шести страницах, мелким аккуратным почерком, с рассказами про деревенские новости, про корову, про то, как мать болела, про то, как она сама устроилась на почту — разносить письма и пенсии по окрестным деревням.
В каждом письме — приписка: «Жду. Очень жду. Возвращайся скорее».
И он отвечал: «Скоро. Ещё немного. Ещё подзаработаю — и приеду».
Потом письма стали приходить реже. Не раз в месяц — раз в два. Потом — раз в три. Катя тревожилась, но гнала тревогу прочь: работа тяжёлая, устаёт, не до писем. Она продолжала писать — каждую неделю. И ждать.
На второй год он не приехал. Написал: «Задержусь ещё на полгода. Платят хорошо. Потерпи, родная».
Она потерпела.
На третий год письма прекратились совсем.
Катя не находила себе места. Писала ему — ответа не было. Спрашивала у других мужиков, которые вернулись с заработков, — те отводили глаза, мялись, говорили: «Да жив он, жив. Работает. Не переживай». Но что-то в их голосах было неправильное. Какое-то смущение. Жалость.
Мать смотрела на неё и молчала. Только однажды, когда Катя особенно убивалась, сказала...Продолжение тут
Ей было семнадцать, когда он уехал.
Стоял август — душный, с комарьём, с запахом скошенной травы и близкой осени. На автобусной остановке, пыльной и разбитой, собрались почти все деревенские. Провожали мужиков на заработки — на Север, на нефтяные промыслы. Ехали человек десять, все молодые, крепкие. И среди них — Пашка, Павел Иванович Куликов, двадцати двух лет, с руками, которые могли и трактор починить, и гармонь растянуть, и девушку обнять так, что сердце заходилось.
Катя стояла чуть поодаль — не невеста ещё, так, зазноба. Но вся деревня уже знала: эти двое — жених и невеста. Не расписанные, не сосватанные, но — всё равно. Потому что так смотрели друг на друга. Так держались за руки, когда шли по деревенской улице. Так сидели на лавочке у её дома — до первых петухов, и мать Катина, Марья Тихоновна, не гнала, только вздыхала в окошко: «Ох, доча, наждёшься ты с ним слёз...»
И вот теперь он уезжал. На год. А может, на два. Заработать денег на дом, на свадьбу, на жизнь.
— Ты жди, Кать, — сказал он, придерживая её за плечи. — Я быстро. Год пролетит — не заметишь. Вернусь — дом поставим, свадьбу сыграем. Заживём.
— Я буду ждать, — сказала она. — Хоть два года, хоть три. Ты только возвращайся.
— Куда я денусь? — улыбнулся он. — Ты у меня одна. На всём белом свете одна.
Автобус загудел. Завонял соляркой. Мужики полезли внутрь — с рюкзаками, с неловкими шутками, с матом, который при женщинах старались не употреблять. Пашка залез последним. Встал у окна. Смотрел на Катю. Она — на него. Автобус тронулся, поднял пыль. Катя пошла следом — сначала быстро, почти бегом, потом медленнее. Автобус набрал скорость. Скрылся за поворотом. А она всё стояла на дороге, опустив руки, и по лицу текли слёзы — не горькие, не отчаянные, а какие-то светлые. От любви. От надежды. От того, что он обещал вернуться. И разве могут мужские слова быть пустыми?
Первый год пролетел быстро.
Пашка писал письма — раз в месяц, исправно. Почерк у него был корявый, но старательный. Он писал про работу — тяжёлую, до седьмого пота, про вахты, про морозы за минус пятьдесят, про то, как скучает. Катя читала эти письма по десять раз. Заучивала наизусть. Прятала под подушку. Отвечала ему длинными посланиями — на пяти-шести страницах, мелким аккуратным почерком, с рассказами про деревенские новости, про корову, про то, как мать болела, про то, как она сама устроилась на почту — разносить письма и пенсии по окрестным деревням.
В каждом письме — приписка: «Жду. Очень жду. Возвращайся скорее».
И он отвечал: «Скоро. Ещё немного. Ещё подзаработаю — и приеду».
Потом письма стали приходить реже. Не раз в месяц — раз в два. Потом — раз в три. Катя тревожилась, но гнала тревогу прочь: работа тяжёлая, устаёт, не до писем. Она продолжала писать — каждую неделю. И ждать.
На второй год он не приехал. Написал: «Задержусь ещё на полгода. Платят хорошо. Потерпи, родная».
Она потерпела.
На третий год письма прекратились совсем.
Катя не находила себе места. Писала ему — ответа не было. Спрашивала у других мужиков, которые вернулись с заработков, — те отводили глаза, мялись, говорили: «Да жив он, жив. Работает. Не переживай». Но что-то в их голосах было неправильное. Какое-то смущение. Жалость.
Мать смотрела на неё и молчала. Только однажды, когда Катя особенно убивалась, сказала...Продолжение тут