Раза два приходил Алексей Николаевич. Ему было тогда семь лет. Его очень интересовал костыль, приготовленный для моего отца, и, прислонившись лбом к плечу костыля, он выглянул между палками и спросил:

– Вы меня видите?

А потом добавил
– Чей это костыль?

Мы всегда называли моего отца «папуля», и поэтому брат ответил:

– Папулин.

Это слово, по-видимому, очень понравилось Алексею Николаевичу, так как он улыбнулся и в следующий раз повторил свой вопрос и был удовлетворен тем же ответом.

Когда же после нашего отъезда Алексей Николаевич спросил моего отца: «Чей это костыль?» – и когда тот ответил: «Мой», – сделал разочарованное лицо.


При Алексее Николаевиче состояли тогда няня Мария Ивановна Вишнякова и дядька-боцман Деревенько[3], но няня была скоро сменена, и на ее месте появился гувернер-швейцарец месье Жильяр образованный и удивительно милый человек, которого сразу все полюбили, а Алексей Николаевич завязал с ним тесную дружбу и вскоре заговорил по-французски лучше своих сестер.

Уже гораздо позже появился англичанин мистер Гиббс, не бывший в таких близких отношениях с царской семьей, как Жильяр, а боцману Деревенько в качестве помощников
лакеев были назначены два матроса – Нагорный и Седнев.

Помню, как обрадовал моего отца Алексей Николаевич первой, обращенной к нему французской фразой:

– Je vous aime de tout mon petit coeur[4], – сказал он ему как-то вечером на прощание.

Из воспоминаний Татьяны Мельник - Боткиной.