Ольга проснулась в шесть, как всегда, — раньше будильника, раньше всех. Открыла холодильник и долго смотрела на полку: полбатона, огурец, начатая банка сметаны. Яиц не было.
Она закрыла дверцу тихо, будто кто-то мог услышать.
Виктор вышел на кухню в новой куртке — он надевал её даже дома, привыкая. Куртка была песочная, с множеством карманов; кроссовки стояли в прихожей, белые, как выставочные экспонаты.
— Опять пусто, — сказал он, заглянув внутрь. — Оль, ну сколько можно?
— Вчера закончились яйца, — сказала она. И услышала собственный голос: ровный, чужой. — Вить, я хочу сказать одну вещь. Я давно её не говорила.
Он налил воды.
— Общие деньги уходят на твои покупки. Куртка, кроссовки, подписки, поездка с ребятами. А продукты, кружки, лекарства, взносы в школу — это я. Восемь лет. Я не жаловалась, потому что думала: так надо. Надо было иначе.
Виктор поставил стакан.
В дверях стояла Алиса, семь лет, в пижаме с луной.
— Я могу не завтракать, — сказала она серьёзно. — Я не хочу.
Кирилл вышел следом, одиннадцатилетний, уже одетый. Он смотрел в пол и знал больше всех: вчера отец сказал ему, что лагерь отменяется. «Мама будет нервничать. Сейчас другие приоритеты». Кирилл тогда кивнул. Он всегда кивал.
Потом выяснилось и про музей — Алиса ждала его три недели, — Виктор отменил его тоже, не сказав Ольге ни слова.
В половине десятого пришла Тамара Ивановна, с пирожками в полотенце.
— Ну что у вас опять? — спросила она с порога, и, выслушав, поставила блюдо и вздохнула. — Оля, милая. Ну куртка. Ну кроссовки. Мужик должен выглядеть. Ты из-за еды такой шум подняла? Это же мелочи.
Виктор молчал. Смотрел в телефон.
Ольга вышла и вернулась с блокнотом. Обычным, в клетку, потрёпанным. Она раскрыла его на кухонном столе и стала перелистывать — не для скандала, а как показывают карту.
— Январь. Продукты — четырнадцать. Алиса, бассейн — четыре. Кирилл, репетитор — шесть. Аптека — два. Ваши ботинки, Тамара Ивановна, тоже тут, заметьте. — Она перевернула страницу. — А вот сюда я записывала, чего не купила себе. Тут, — она коснулась пальцем, — даже не цифра. Тут просто пусто.
Она села и открыла телефон. Отключила автоплатёж его страховки. Перевела свои накопления — те, что собирала на «когда-нибудь», — на отдельный счёт. Потом оплатила музей Алисы и забронировала лагерь Кириллу. Всё заняло четыре минуты.
Тамара Ивановна ушла, унося полотенце.
Вечером Виктор вернулся с двумя пакетами. В одном были яйца, молоко, курица, хлеб; во втором — ничего лишнего. Он поставил пакеты на стол и выложил чек.
— Тут всё? — спросил он.
— Почти, — сказала Ольга. — Творог и яблоки.
Он записал. В заметки, криво, двумя строчками.
Через неделю он спросил, сколько яиц брать — десяток или два. Она сказала: двадцать, мы едим много. Он кивнул и запомнил. Это было мало, совсем мало, и это было начало.
Кирилл уехал в лагерь в июле. Алиса вернулась из музея с наклейкой на рукаве и рассказывала про скелет мамонта так, что перебивала саму себя.
Ольга больше не брала чужую вину. И не молчала.
Она закрыла дверцу тихо, будто кто-то мог услышать.
Виктор вышел на кухню в новой куртке — он надевал её даже дома, привыкая. Куртка была песочная, с множеством карманов; кроссовки стояли в прихожей, белые, как выставочные экспонаты.
— Опять пусто, — сказал он, заглянув внутрь. — Оль, ну сколько можно?
— Вчера закончились яйца, — сказала она. И услышала собственный голос: ровный, чужой. — Вить, я хочу сказать одну вещь. Я давно её не говорила.
Он налил воды.
— Общие деньги уходят на твои покупки. Куртка, кроссовки, подписки, поездка с ребятами. А продукты, кружки, лекарства, взносы в школу — это я. Восемь лет. Я не жаловалась, потому что думала: так надо. Надо было иначе.
Виктор поставил стакан.
В дверях стояла Алиса, семь лет, в пижаме с луной.
— Я могу не завтракать, — сказала она серьёзно. — Я не хочу.
Кирилл вышел следом, одиннадцатилетний, уже одетый. Он смотрел в пол и знал больше всех: вчера отец сказал ему, что лагерь отменяется. «Мама будет нервничать. Сейчас другие приоритеты». Кирилл тогда кивнул. Он всегда кивал.
Потом выяснилось и про музей — Алиса ждала его три недели, — Виктор отменил его тоже, не сказав Ольге ни слова.
В половине десятого пришла Тамара Ивановна, с пирожками в полотенце.
— Ну что у вас опять? — спросила она с порога, и, выслушав, поставила блюдо и вздохнула. — Оля, милая. Ну куртка. Ну кроссовки. Мужик должен выглядеть. Ты из-за еды такой шум подняла? Это же мелочи.
Виктор молчал. Смотрел в телефон.
Ольга вышла и вернулась с блокнотом. Обычным, в клетку, потрёпанным. Она раскрыла его на кухонном столе и стала перелистывать — не для скандала, а как показывают карту.
— Январь. Продукты — четырнадцать. Алиса, бассейн — четыре. Кирилл, репетитор — шесть. Аптека — два. Ваши ботинки, Тамара Ивановна, тоже тут, заметьте. — Она перевернула страницу. — А вот сюда я записывала, чего не купила себе. Тут, — она коснулась пальцем, — даже не цифра. Тут просто пусто.
Она села и открыла телефон. Отключила автоплатёж его страховки. Перевела свои накопления — те, что собирала на «когда-нибудь», — на отдельный счёт. Потом оплатила музей Алисы и забронировала лагерь Кириллу. Всё заняло четыре минуты.
Тамара Ивановна ушла, унося полотенце.
Вечером Виктор вернулся с двумя пакетами. В одном были яйца, молоко, курица, хлеб; во втором — ничего лишнего. Он поставил пакеты на стол и выложил чек.
— Тут всё? — спросил он.
— Почти, — сказала Ольга. — Творог и яблоки.
Он записал. В заметки, криво, двумя строчками.
Через неделю он спросил, сколько яиц брать — десяток или два. Она сказала: двадцать, мы едим много. Он кивнул и запомнил. Это было мало, совсем мало, и это было начало.
Кирилл уехал в лагерь в июле. Алиса вернулась из музея с наклейкой на рукаве и рассказывала про скелет мамонта так, что перебивала саму себя.
Ольга больше не брала чужую вину. И не молчала.