Свекровь приказала домработнице связать и подвесить меня вверх ногами в морозильной камере на трое суток. На следующий день она с радостью открыла дверь и истошно закричала, когда замёрзшим телом оказалась…
Свекровь сунула тёте Наде верёвку и рулон скотча, затем подтолкнула её к тёмному проёму морозильной камеры.
— Свяжи её, рот заклей и подними на крюк. Только не возись!
Лидия Павловна говорила шёпотом, оглядываясь на коридор. Близилась полночь. Внутри камеры было минус двадцать. Мне она приготовила там трое суток.
Домработница стиснула верёвку дрожащими пальцами.
— Страшный грех на душу берём, Лидия Павловна. Я боюсь даже войти туда.
Свекровь придвинулась к ней вплотную.
— Не сделаешь, как велено, — выгоню. И дом ваш в деревне мои люди разнесут.
Тётя Надя опустила голову и шагнула в темноту.
Вскоре из глубины камеры донеслись звуки борьбы. Что-то глухо ударилось о пол. Раздался сдавленный стон, и Лидия Павловна нетерпеливо подалась к двери.
— Руки за спину, потом на трос. Быстрее, я тут уже замёрзла!
Наконец домработница выбралась наружу.
— Всё. Она висит. Я больше не могу там оставаться…
Свекровь сама захлопнула тяжёлую дверь и задвинула наружный засов. Постояла, прислушиваясь. За толстым металлом ничего не было слышно.
— В семь утра придёшь со мной открывать. Ни единого слова никому.
Уже в половине седьмого она торопила помощницу: требовала пальто, ключи, сердилась на каждую задержку. В её голосе звенело радостное нетерпение.
— Я от радости всю ночь глаз не сомкнула. Одевайся скорее!
Во дворе тётя Надя предупредила, что плитка обледенела. Лидия Павловна только отмахнулась и поспешила к пристройке.
Перед дверью она ещё раз повернулась к домработнице:
— Полиции скажем: несчастный случай. И плачь правдоподобно.
Замок поддался со скрежетом. Свекровь убрала засов и позвала Надю помочь с дверью.
Лидия Павловна всё ещё улыбалась, когда они открыли камеру. Холод ударил ей в лицо. Мигнула лампа. Она шагнула через порог, приблизилась, всматриваясь в глубину, — и вдруг истошно закричала…
Свекровь сунула тёте Наде верёвку и рулон скотча, затем подтолкнула её к тёмному проёму морозильной камеры.
— Свяжи её, рот заклей и подними на крюк. Только не возись!
Лидия Павловна говорила шёпотом, оглядываясь на коридор. Близилась полночь. Внутри камеры было минус двадцать. Мне она приготовила там трое суток.
Домработница стиснула верёвку дрожащими пальцами.
— Страшный грех на душу берём, Лидия Павловна. Я боюсь даже войти туда.
Свекровь придвинулась к ней вплотную.
— Не сделаешь, как велено, — выгоню. И дом ваш в деревне мои люди разнесут.
Тётя Надя опустила голову и шагнула в темноту.
Вскоре из глубины камеры донеслись звуки борьбы. Что-то глухо ударилось о пол. Раздался сдавленный стон, и Лидия Павловна нетерпеливо подалась к двери.
— Руки за спину, потом на трос. Быстрее, я тут уже замёрзла!
Наконец домработница выбралась наружу.
— Всё. Она висит. Я больше не могу там оставаться…
Свекровь сама захлопнула тяжёлую дверь и задвинула наружный засов. Постояла, прислушиваясь. За толстым металлом ничего не было слышно.
— В семь утра придёшь со мной открывать. Ни единого слова никому.
Уже в половине седьмого она торопила помощницу: требовала пальто, ключи, сердилась на каждую задержку. В её голосе звенело радостное нетерпение.
— Я от радости всю ночь глаз не сомкнула. Одевайся скорее!
Во дворе тётя Надя предупредила, что плитка обледенела. Лидия Павловна только отмахнулась и поспешила к пристройке.
Перед дверью она ещё раз повернулась к домработнице:
— Полиции скажем: несчастный случай. И плачь правдоподобно.
Замок поддался со скрежетом. Свекровь убрала засов и позвала Надю помочь с дверью.
Лидия Павловна всё ещё улыбалась, когда они открыли камеру. Холод ударил ей в лицо. Мигнула лампа. Она шагнула через порог, приблизилась, всматриваясь в глубину, — и вдруг истошно закричала…