Мороженка

«У нас дома одна картошка, потому что папа всю зарплату бабушке отдает!» - выдал шестилетний сын моему отцу, когда тот пришел в гости. Муж попытался перевести тему, но отец уже надевал шапку: «Собирайся, зятек, поедем к твоей матери.» когда они вернулись через час...

Пар от кастрюли поднимался к потолку, растворяясь в тусклом свете одинокой лампочки. Кухня у нас была крошечная, всего шесть квадратных метров, и всегда казалась еще меньше, когда мы собирались здесь все вместе. Но сегодня стены давили особенно сильно, словно пытаясь сомкнуться и раздавить ту неловкую тишину, что повисла в воздухе.

Старый обеденный стол, накрытый клеенкой с давно выцветшими, едва различимыми яблоками, был придвинут вплотную к окну. За стеклом сгущались ранние зимние сумерки, превращая улицу в серую, безликую массу. Я механически доставала из кастрюли горячую, рассыпчатую картошку, раскладывая ее по тарелкам. Руки делали привычное дело, а глаза старательно избегали смотреть на пустую столешницу.

Ни салата из свежих огурцов, о котором так мечтал сын, ни котлет, ни даже самого простого кусочка селедки. Только соль в маленькой треснувшей пиале и початая бутылка пахучего подсолнечного масла. И черный хлеб, нарезанный слишком тонко, чтобы растянуть буханку на два дня.

Мой отец, Николай Петрович, вошел тихо, почти неслышно, будто боялся своим присутствием нарушить эту странную, натянутую, как гитарная струна, тишину. Он остановился в дверном проеме, опершись плечом о косяк, оглядел кухню и ничего не сказал. Но я, даже не поднимая головы, почувствовала, как его внимательный, тяжелый взгляд задержался на столе дольше, чем обычно. Он все понял. Сразу. Ему не нужно было объяснять, почему в доме пахнет только вареной картошкой и почему я стою к нему спиной, делая вид, что очень занята поиском полотенца.

Сын, мой маленький Пашка, уже сидел на своем месте, беззаботно раскачиваясь на стуле и напевая что-то себе под нос. Для него этот ужин был самым обычным. Ему семь лет, и он еще не научился измерять жизнь содержимым холодильника. Картошка? Ну и отлично, горячая же. Я поставила перед ним тарелку, от которой шел густой пар. Он тут же схватил вилку, даже не дожидаясь остальных, и принялся дуть на горячий клубень показать полностью

Мороженка

Изверги хотели развлечься, а получили урок анатомии, который стоил им жизни. Фельдшер улыбалась и наливала им спирт, но в ее кармане уже лежал шприц с приговором. Утром их нашли седыми от ужаса...

Входная дверь, непрочная и ветхая, под напором сапога с треском распахнулась, впустив в тёплое, насыщенное запахом медикаментов помещение вихрь ледяного воздуха и колючей снежной крупы. Ветер загудел, подобно раненому зверю, моментально вымораживая крошечную приёмную. Однако холод, сковавший сердце Кати, оказался куда страшнее уличного мороза. Она сидела за столом, окружённая объёмными учебниками по токсикологии, и единственная лампа выхватывала из полутьмы её бледные черты лица и широко открытые глаза. Мгновение назад царила тишина, которую нарушало лишь гудение старого холодильника, а теперь комнату наполнили тяжёлое дыхание, смрад немытых тел, дешёвый табак и запах запёкшейся крови.

Трое мужчин втолкнулись внутрь, стряхивая снег. И Катя моментально осознала, кто перед ней. Их лица были землистыми, измождёнными, но во взгляде пылал тот особый волчий блеск, что бывает лишь у тех, кто потерял всё. На них были пёстрые, не подходящие друг другу куртки, явно с чужих плеч, но под расстёгнутыми воротниками проглядывала грязная казённая роба. Один из них, высокий и жилистый, со шрамом через всю щёку, двинулся вперёд, сжимая в руке длинный заточенный предмет, обмотанный изолентой. Самодельная заточка. Он окинул взглядом пустующую приёмную, задержал его на дрожащей девушке и криво усмехнулся, обнажив ряд почерневших золотых коронок, отчего его лицо стало напоминать маску смерти.

«Ну здравствуй, дочка», — проскрипел он голосом, сорванным на холоде, и шагнул к столу, оставляя на чистом линолеуме грязные лужи. «Гости к тебе. Встречай, накрывай стол. Спирт найдётся? Отвечай быстрее, а то горло вскрою».

Катя попыталась ответить, но голос предательски пропал, застряв в пересохшем горле комом ужаса. Она знала, что в радиусе полусотни километров ни души, кроме неё да нескольких стариков в деревне, которые теперь крепко спали под завывание метели. Телефонные провода оборвало ещё накануне. Сотовая связь здесь никогда не ловила, а рация для связи с райцентром стояла в углу, в трёх метрах. Непреодолимая дистанция в данной ситуации. Она осталась одна, совершенно одна, против трёх зверей, вырвавшихся на волю.

Второй вошедший, медведеподобный детина с бритой головой, втащил на себе третьего, тщедушного и бледного парня, тихо стонавшего и прижимавшего руку к боку. Сквозь его пальцы сочилась тёмная густая кровь, капая на пол. «Серый, хватит трепаться, лысому худо», — пробасил великан, усаживая раненого на скрипучую смотровую кушетку. «Эй, ты, медсестра, иди сюда! Залатай его! Менты подстрелили, когда уходили».

Катя медленно, будто в тумане, поднялась. Ноги не слушались, колени дрожали так, что ей пришлось ухватиться за край стола, чтобы не рухнуть. В сознании металась паническая мысль: бежать, выбить окно и бежать в лес. Но она понимала — это самоубийство. В такую пургу она замёрзнет за час, а эти двое настигнут её раньше. Её взгляд упал на раскрытую книгу. Клиническая токсикология. Глава о нейропаралитических ядах растительного происхождения. Строчки прыгали перед глазами, но смысл внезапно проявился с кристальной ясностью, словно мозг в критический момент отбросил эмоции и переключился в режим выживания.

Серый, как назвал его товарищ, приблизился вплотную. От него несло перегаром и застарелым потом

Мороженка

Мороженка

Мороженка

Мороженка

Мороженка

Мороженка