Моя главная ошибка в том кейсе. И как я ее исправила.
Коллеги, помните мальчика, который боялся темноты?
Спасибо всем, кто писал — я прочитала всё. Сегодня я расскажу, что оказалось на самом деле.
Моя гипотеза подтвердилась не сразу.
Я думала, что это тревожное расстройство, связанное с разводом родителей (который случился, когда мальчику было 4 года). Всё логично: стресс, страх потери, регресс, возврат к младенческим страхам.
Мы начали работать с этим. Рисовали страх, сочиняли сказки про темноту, делали дыхательные техники.
Но прогресс был нулевой.
Ребенок по-прежнему просыпался в ужасе. Мама — на грани срыва.
А потом случилась та самая встреча, которая всё перевернула.
Я пришла на супервизию и рассказала всё как есть. И мой супервизор спросил меня одну вещь:
«А ты спрашивала, что именно он видит в темноте? Не боится ли он — а что он видит?»
Я похолодела. Потому что я не спросила.
На следующей встрече я задала этот вопрос. И мальчик сказал:
«Я вижу человека. Он стоит у двери. Он зовет меня с собой. Я не хочу, но он не уходит».
Дальше — больше. Мы начали рисовать этого «человека». Разговаривать с ним через кукол. И выяснилось, что это — образ папы, который ушел из семьи 3 года назад. Ребенок не мог пережить расставание и превратил его в пугающий образ, который приходит по ночам.
Работа пошла совсем по-другому.
Мы перестали бороться со страхом темноты. Мы начали говорить о папе. О том, что папа ушел не от него. О том, что любовь никуда не делась.
И страхи начали уходить.
Моя главная ошибка:
Я слишком быстро поставила «диагноз» и начала работать по протоколу. Я забыла спросить ребенка о содержании его страха.
Я работала с формой (страх темноты), а не с содержанием (образ папы).
Это стоило мне месяца времени и нескольких сессий впустую. И огромного эмоционального ресурса — как моего, так и семьи.
Коллеги, помните мальчика, который боялся темноты?
Спасибо всем, кто писал — я прочитала всё. Сегодня я расскажу, что оказалось на самом деле.
Моя гипотеза подтвердилась не сразу.
Я думала, что это тревожное расстройство, связанное с разводом родителей (который случился, когда мальчику было 4 года). Всё логично: стресс, страх потери, регресс, возврат к младенческим страхам.
Мы начали работать с этим. Рисовали страх, сочиняли сказки про темноту, делали дыхательные техники.
Но прогресс был нулевой.
Ребенок по-прежнему просыпался в ужасе. Мама — на грани срыва.
А потом случилась та самая встреча, которая всё перевернула.
Я пришла на супервизию и рассказала всё как есть. И мой супервизор спросил меня одну вещь:
«А ты спрашивала, что именно он видит в темноте? Не боится ли он — а что он видит?»
Я похолодела. Потому что я не спросила.
На следующей встрече я задала этот вопрос. И мальчик сказал:
«Я вижу человека. Он стоит у двери. Он зовет меня с собой. Я не хочу, но он не уходит».
Дальше — больше. Мы начали рисовать этого «человека». Разговаривать с ним через кукол. И выяснилось, что это — образ папы, который ушел из семьи 3 года назад. Ребенок не мог пережить расставание и превратил его в пугающий образ, который приходит по ночам.
Работа пошла совсем по-другому.
Мы перестали бороться со страхом темноты. Мы начали говорить о папе. О том, что папа ушел не от него. О том, что любовь никуда не делась.
И страхи начали уходить.
Моя главная ошибка:
Я слишком быстро поставила «диагноз» и начала работать по протоколу. Я забыла спросить ребенка о содержании его страха.
Я работала с формой (страх темноты), а не с содержанием (образ папы).
Это стоило мне месяца времени и нескольких сессий впустую. И огромного эмоционального ресурса — как моего, так и семьи.