Рация лежала под Ильей. Я, скуля от боли, превозмогая тошноту, пополз к нему. Каждый сантиметр — это вечность. Я чувствовал, как кости в бедре трутся друг о друга. Я вцепился в скользкий бронежилет друга, перевернул его.
— Живой... — прохрипел я в тангенту. — Триста... тяжелый... Воронка... у акации...
— Держись! Выходим! Пять минут, не отключайся! Слышишь?! Только не отключайся!
Пять минут. В этой степи пять минут — это еще одна жизнь.
Я лег на спину, подставляя лицо ледяным струям. Дождь теперь казался мне святым. Он смывал с меня эту войну, эту грязь, это безумие. Я смотрел в темное, ревущее небо и шептал имена. Мама. Катя. Илюха...
Где-то вдали взревел мотор «бэхи». Лязг гусениц по камням звучал как самая прекрасная музыка на свете. Они шли. Через огонь, через дождь, через эту проклятую степь.
Я закрыл глаза. Боли больше не было. Был только холод и далекий, спасительный свет фар, пробивающийся сквозь стену дождя.
— Потерпи... — прошептал я сам себе, чувствуя, как сознание окончательно уплывает в серую мглу. — Потерпи, родной. Еще чуть-чуть. Домой ведь пора. Домой.
— Живой... — прохрипел я в тангенту. — Триста... тяжелый... Воронка... у акации...
— Держись! Выходим! Пять минут, не отключайся! Слышишь?! Только не отключайся!
Пять минут. В этой степи пять минут — это еще одна жизнь.
Я лег на спину, подставляя лицо ледяным струям. Дождь теперь казался мне святым. Он смывал с меня эту войну, эту грязь, это безумие. Я смотрел в темное, ревущее небо и шептал имена. Мама. Катя. Илюха...
Где-то вдали взревел мотор «бэхи». Лязг гусениц по камням звучал как самая прекрасная музыка на свете. Они шли. Через огонь, через дождь, через эту проклятую степь.
Я закрыл глаза. Боли больше не было. Был только холод и далекий, спасительный свет фар, пробивающийся сквозь стену дождя.
— Потерпи... — прошептал я сам себе, чувствуя, как сознание окончательно уплывает в серую мглу. — Потерпи, родной. Еще чуть-чуть. Домой ведь пора. Домой.