— заорал Байкал, сбивая его с бруствера и увлекая за собой в воронку.
Они упали на дно. Сверху сыпалась земля. Стрельба постепенно затихала — подошла наша «броня», оттесняя противника.
Они лежали в воронке, тяжело дыша.
Кабан смотрел в серое октябрьское небо. Руки дрожали. Автомат лежал рядом с открытым затвором.
— Дядя Байкал… — тихо выдохнул он.
— Чё?
— Я, кажется… очки опять сломал.
Байкал повернул голову. Посмотри на Кабана. На его развороченную разгрузку, на копоть на щеках, на дрожащие, но живые губы. А потом Байкал — этот суровый, непробиваемый сибирский мужик — вдруг расхохотался. Громко, на всю посадочную полосу, до слез.
Он притянул Кабана к себе за плечо, крепко обнял и похлопал по спине с такой силой, что у того чуть дух не вышибло.
— Очки он сломал… Инженер, блядь! Да ты знаешь, что ты сейчас сделал?! Ты ж нас всех вытащил! Ты ж настоящий… Настоящий Кабанище!
Уже после, вечером, ребята шумели, пересказывали детали боя, смеялись, стряхивая с себя дневное напряжение.
В углу сидел Тимофей. На его очках сияла вторая полоска синей изоленты, аккуратно намотанная пальцами Байкала. В руках Кабан держал кружку с горячим чаем, в который Байкал щедро налил сгущенки.
— Короче, бойцы, — Байкал встал, поднял свою кружку и посмотрел на взвод. — Пишите в штаб: позывной «Кабан» аннулировать.
Все затихли. Тимофей удивленно поднял глаза.
— Отныне этот ботан — «Великий Вепрь», — сурово пробасил Байкал, но в его глазах плясали теплые, добрые искры. — А если кто с ним не согласен — пусть сначала попробует от него на бруствере увернуться.
Мужики дружно загремели кружками, подшучивая и похлопывая Тимофея по плечам.
Кабан улыбнулся. Было холодно, сыро, вздыхал тревожный осенний ветер, но здесь, рядом с этими суровыми и верными людьми, ему впервые в жизни было по-настоящему тепло. Он понял главное: война — это страшно. Но пока рядом есть те, кто прикроет тебе спину и намотает изоленту на твои очки — ты не просто выживешь. Ты победишь.
Они упали на дно. Сверху сыпалась земля. Стрельба постепенно затихала — подошла наша «броня», оттесняя противника.
Они лежали в воронке, тяжело дыша.
Кабан смотрел в серое октябрьское небо. Руки дрожали. Автомат лежал рядом с открытым затвором.
— Дядя Байкал… — тихо выдохнул он.
— Чё?
— Я, кажется… очки опять сломал.
Байкал повернул голову. Посмотри на Кабана. На его развороченную разгрузку, на копоть на щеках, на дрожащие, но живые губы. А потом Байкал — этот суровый, непробиваемый сибирский мужик — вдруг расхохотался. Громко, на всю посадочную полосу, до слез.
Он притянул Кабана к себе за плечо, крепко обнял и похлопал по спине с такой силой, что у того чуть дух не вышибло.
— Очки он сломал… Инженер, блядь! Да ты знаешь, что ты сейчас сделал?! Ты ж нас всех вытащил! Ты ж настоящий… Настоящий Кабанище!
Уже после, вечером, ребята шумели, пересказывали детали боя, смеялись, стряхивая с себя дневное напряжение.
В углу сидел Тимофей. На его очках сияла вторая полоска синей изоленты, аккуратно намотанная пальцами Байкала. В руках Кабан держал кружку с горячим чаем, в который Байкал щедро налил сгущенки.
— Короче, бойцы, — Байкал встал, поднял свою кружку и посмотрел на взвод. — Пишите в штаб: позывной «Кабан» аннулировать.
Все затихли. Тимофей удивленно поднял глаза.
— Отныне этот ботан — «Великий Вепрь», — сурово пробасил Байкал, но в его глазах плясали теплые, добрые искры. — А если кто с ним не согласен — пусть сначала попробует от него на бруствере увернуться.
Мужики дружно загремели кружками, подшучивая и похлопывая Тимофея по плечам.
Кабан улыбнулся. Было холодно, сыро, вздыхал тревожный осенний ветер, но здесь, рядом с этими суровыми и верными людьми, ему впервые в жизни было по-настоящему тепло. Он понял главное: война — это страшно. Но пока рядом есть те, кто прикроет тебе спину и намотает изоленту на твои очки — ты не просто выживешь. Ты победишь.