Если бы вы увидели Тимофея в сентябре двадцать второго, вы бы инстинктивно захотели угостить его пирожком и указать дорогу в ближайшую научную библиотеку.
Двадцать четыре года. Шайба синей изоленты на дужке очков, рост метр семьдесят пять в прыжке, а вес... Ну, скажем так: если на Тимофея надевали бронежилет пятого класса, разгрузку и вешали «Калашников», земля под ним прогибалась, а сам он становился похож на перевернутую на спину божью коровку. До мобилизации Тим писал алгоритмы для обработки данных и искренне считал, что самая страшная вещь на свете — это синий экран смерти за пять минут до дедлайна.
А потом был военкомат, автобус, полигон и, наконец, передовая.
Позывной «Кабан» он получил на второй день. Не за свирепость. И не за клыки.
При первом же учебном прилете минометной мины где-то в километре от их позиции Тимофей с испуганным писком «Ой, мамочки!» совершил такой отчаянный прыжок в грязь, что сломал два куста лещины, накрыл собой канистру с водой и зарылся носом в прелые листья на глубину полметра.
Из блиндажа вышел Байкал.
Байкалу было под сорок пять. Сухой, жилистый, с проседью в кустистых бровях и глазами цвета замерзшего сибирского озера. На нем боевая амуниция сидела как влитая, а от самого него вечно пахло табаком, дизелем и абсолютным, железобетонным спокойствием.
Байкал молча посмотрел, как из грязи выковыривается худенькое недоразумение в заляпанных очках, сплюнул через зуб и сказал на весь лес:
— Ну ни хрена себе свирепый зверь! Чистый кабан в камышах!
Взвод лег от хохота. Позывной прилип намертво.
— Так, Кабан, — Байкал подошел, за шиворот, как котенка, поставил Тимофея на ноги и заботливо вытер его очки краем своего флиса. — Слушай сюда. В этой жизни есть две новости. Первая: ты физически не создан для войны. Вторая: мне похуй, я из тебя человека сделаю. Держись за меня. Будешь делать всё, что я говорю. Понял?
— По… понял, дядь Сёр… то есть, дядь Байкал, — заикаясь, выдохнул Тимофей.
— Для тебя — дядя Байкал. Пошли, хряк инженерный, учить матчасть.
И началась наука.
Байкал таскал Кабана за собой повсюду, как кенгуру своего детеныша. Учил не просто выживать — чувствовать землю.
— Слышишь? — Байкал приподнимал палец в заросшей дубраве. — Это не птичка поет. Это моторчик. ФПВ-дрон кружит. В землю вжимайся, как будто ты с ней в детстве из одной тарелки ел!
— А… математически какова вероятность… — начинал Кабан.
— Математически вероятность проебать голову — сто процентов, если сейчас же не ляжешь! — рычал Байкал, сбивая его с ног аккурат за секунду до того, как над лесополосой раздавался жужжащий свист.
Но Тимофей был не просто обузой. В его интеллигентной голове блуждали гениальные тараканы. Когда во взводе накрылась система связи и «китайские» рации начали ловить сплошные помехи, Кабан достал из рюкзака какой-то паяльник, сопливые провода, разобрал три сгоревшие батарейки, за час скрутил какую-то адскую антенну из консервной банки и куска кабеля — и рации заговорили так чисто, будто комбат сидел в соседней комнате.
Байкал тогда впервые посмотрел на него без иронии.
Двадцать четыре года. Шайба синей изоленты на дужке очков, рост метр семьдесят пять в прыжке, а вес... Ну, скажем так: если на Тимофея надевали бронежилет пятого класса, разгрузку и вешали «Калашников», земля под ним прогибалась, а сам он становился похож на перевернутую на спину божью коровку. До мобилизации Тим писал алгоритмы для обработки данных и искренне считал, что самая страшная вещь на свете — это синий экран смерти за пять минут до дедлайна.
А потом был военкомат, автобус, полигон и, наконец, передовая.
Позывной «Кабан» он получил на второй день. Не за свирепость. И не за клыки.
При первом же учебном прилете минометной мины где-то в километре от их позиции Тимофей с испуганным писком «Ой, мамочки!» совершил такой отчаянный прыжок в грязь, что сломал два куста лещины, накрыл собой канистру с водой и зарылся носом в прелые листья на глубину полметра.
Из блиндажа вышел Байкал.
Байкалу было под сорок пять. Сухой, жилистый, с проседью в кустистых бровях и глазами цвета замерзшего сибирского озера. На нем боевая амуниция сидела как влитая, а от самого него вечно пахло табаком, дизелем и абсолютным, железобетонным спокойствием.
Байкал молча посмотрел, как из грязи выковыривается худенькое недоразумение в заляпанных очках, сплюнул через зуб и сказал на весь лес:
— Ну ни хрена себе свирепый зверь! Чистый кабан в камышах!
Взвод лег от хохота. Позывной прилип намертво.
— Так, Кабан, — Байкал подошел, за шиворот, как котенка, поставил Тимофея на ноги и заботливо вытер его очки краем своего флиса. — Слушай сюда. В этой жизни есть две новости. Первая: ты физически не создан для войны. Вторая: мне похуй, я из тебя человека сделаю. Держись за меня. Будешь делать всё, что я говорю. Понял?
— По… понял, дядь Сёр… то есть, дядь Байкал, — заикаясь, выдохнул Тимофей.
— Для тебя — дядя Байкал. Пошли, хряк инженерный, учить матчасть.
И началась наука.
Байкал таскал Кабана за собой повсюду, как кенгуру своего детеныша. Учил не просто выживать — чувствовать землю.
— Слышишь? — Байкал приподнимал палец в заросшей дубраве. — Это не птичка поет. Это моторчик. ФПВ-дрон кружит. В землю вжимайся, как будто ты с ней в детстве из одной тарелки ел!
— А… математически какова вероятность… — начинал Кабан.
— Математически вероятность проебать голову — сто процентов, если сейчас же не ляжешь! — рычал Байкал, сбивая его с ног аккурат за секунду до того, как над лесополосой раздавался жужжащий свист.
Но Тимофей был не просто обузой. В его интеллигентной голове блуждали гениальные тараканы. Когда во взводе накрылась система связи и «китайские» рации начали ловить сплошные помехи, Кабан достал из рюкзака какой-то паяльник, сопливые провода, разобрал три сгоревшие батарейки, за час скрутил какую-то адскую антенну из консервной банки и куска кабеля — и рации заговорили так чисто, будто комбат сидел в соседней комнате.
Байкал тогда впервые посмотрел на него без иронии.