Любовь на стыке эр
В главном читальном зале «Ленинки» пахло старой бумагой, пылью и остывающим кофе. За окном падал тяжелый октябрьский снег, а под высокими сводами гудел ровный гул чужих знаний. Лера пряталась от этого гула за восьмым томом Ключевского. История Смутного времени казалась ей более понятной, чем ее собственная зачетная неделя.
Рядом тяжело рухнул рюкзак, обдав ее запахом мокрой шерсти и озона.
— Здесь занято? — спросил мужской голос.
Лера подняла глаза. Незнакомец стряхивал с темных волос тающие снежинки. У него были совершенно невозможные для студента-историка руки — широкие ладони с въевшейся синей пастой от ручки. Он улыбнулся краем рта, и на левой щеке появилась ямочка.
— Стол общественный, — сухо ответила она, хотя внутри что-то предательски екнуло.
Его звали Илья. Он учился на третьем курсе биофака и писал курсовую о кольчатых червях. Весь следующий час они делали вид, что не замечают друг друга, но воздух между ними густел. Когда Илья случайно задел локтем ее стаканчик, и двойной эспрессо залил 1602 год, началась война.
— Ты хоть представляешь, сколько стоит этот фолиант?! — шипела Лера, пытаясь промокнуть страницу салфеткой.
— Успокойся, бумага тряпичная, высохнет. Хуже будет, если твой кофе доберется до моих препаратов. Там живые нематоды, им сахар противопоказан.
Они препирались до закрытия зала. На улице мело так, что фонари казались размытыми пятнами. Университет находился в получасе ходьбы через промерзший парк.
— Я провожу, — безапелляционно заявил Илья, перехватывая ее сумку с ноутбуком. — Твои семнадцатилетние кости не выдержат такого ветра. И вообще, ты должна мне новый кофе.
— Я тебе ничего не должна, биолог! Мой царь умер достойно, а твои черви подавились лактозой!
В парке он вдруг остановился прямо посреди тропинки, сгреб ее за плечи и поцеловал. Грубо, неуклюже, мазнув носом по ее щеке. От него пахло снегом, озоном и тем самым пролитым кофе. Лера сначала уперлась ему в грудь кулаками, пытаясь сохранить остатки исторического достоинства, а потом закрыла глаза. Снег оседал на их ресницах и тут же таял.
Их роман был таким же — колючим, горячим и абсолютно нелогичным. Они встречались в круглосуточной пельменной на Чистых прудах, потому что там можно было сидеть до утра, бесконечно доливая кипяток в один чайник. Илья рисовал на салфетках схемы деления клеток, объясняя ей митоз, пока Лера пыталась вдолбить в его упрямую голову разницу между Рюриковичами и Романовыми.
Пик кризиса наступил перед зимней сессией.
— Поехай со мной на Белое море, — как-то предложил Илья, грея ее замерзшие пальцы в своих. — В экспедицию. Лаборатория выбила грант. Будем собирать бентос. Посмотришь на настоящую жизнь, а не на пыльные черепа. Поедем первого января?
— Первого января у меня пересдача по палеографии, — отрезала Лера. — Это наука о древнем письме. Я не могу смотреть на твой бентос, когда мой научный руководитель ждет от меня статью о берестяных грамотах. Мы из разных миров, Илья. Моя временная шкала заканчивается на Петре Первом, твоя начинается с первичного бульона.
Первого января она сидела в пустой аудитории. Комиссия дремала. Лера отвечала блестяще, ни разу не запнувшись в датах правления Василия Шуйского. Ей поставили «отлично». Она вышла в ледяной коридор, сжимая в кармане зачетку, и увидела прислоненный к стене веник из засохшего багульника. К стеблям была привязана бумажка: «Для твоего Смутного времени. Чтобы лучше дышалось. Биолог».
Она не поехала на Белое море. Но летом, защитив диплом на одном дыхании, Лера сама купила билет. Не на поезд, а на старый речной теплоход. Она нашла его на биостанции — загорелого, пропахшего рыбой и водорослями, спящего в гамаке между двумя соснами.
— Опять будешь про своих царей рассказывать? — сонно пробурчал он, освобождая место.
— Расскажу, — кивнула Лера, забираясь к нему. — Знаешь, кем была Марина Мнишек? Первой женщиной-журналисткой. А теперь заткнись и смотри на свой бентос. Солнце садится.
...👇👇👇
В главном читальном зале «Ленинки» пахло старой бумагой, пылью и остывающим кофе. За окном падал тяжелый октябрьский снег, а под высокими сводами гудел ровный гул чужих знаний. Лера пряталась от этого гула за восьмым томом Ключевского. История Смутного времени казалась ей более понятной, чем ее собственная зачетная неделя.
Рядом тяжело рухнул рюкзак, обдав ее запахом мокрой шерсти и озона.
— Здесь занято? — спросил мужской голос.
Лера подняла глаза. Незнакомец стряхивал с темных волос тающие снежинки. У него были совершенно невозможные для студента-историка руки — широкие ладони с въевшейся синей пастой от ручки. Он улыбнулся краем рта, и на левой щеке появилась ямочка.
— Стол общественный, — сухо ответила она, хотя внутри что-то предательски екнуло.
Его звали Илья. Он учился на третьем курсе биофака и писал курсовую о кольчатых червях. Весь следующий час они делали вид, что не замечают друг друга, но воздух между ними густел. Когда Илья случайно задел локтем ее стаканчик, и двойной эспрессо залил 1602 год, началась война.
— Ты хоть представляешь, сколько стоит этот фолиант?! — шипела Лера, пытаясь промокнуть страницу салфеткой.
— Успокойся, бумага тряпичная, высохнет. Хуже будет, если твой кофе доберется до моих препаратов. Там живые нематоды, им сахар противопоказан.
Они препирались до закрытия зала. На улице мело так, что фонари казались размытыми пятнами. Университет находился в получасе ходьбы через промерзший парк.
— Я провожу, — безапелляционно заявил Илья, перехватывая ее сумку с ноутбуком. — Твои семнадцатилетние кости не выдержат такого ветра. И вообще, ты должна мне новый кофе.
— Я тебе ничего не должна, биолог! Мой царь умер достойно, а твои черви подавились лактозой!
В парке он вдруг остановился прямо посреди тропинки, сгреб ее за плечи и поцеловал. Грубо, неуклюже, мазнув носом по ее щеке. От него пахло снегом, озоном и тем самым пролитым кофе. Лера сначала уперлась ему в грудь кулаками, пытаясь сохранить остатки исторического достоинства, а потом закрыла глаза. Снег оседал на их ресницах и тут же таял.
Их роман был таким же — колючим, горячим и абсолютно нелогичным. Они встречались в круглосуточной пельменной на Чистых прудах, потому что там можно было сидеть до утра, бесконечно доливая кипяток в один чайник. Илья рисовал на салфетках схемы деления клеток, объясняя ей митоз, пока Лера пыталась вдолбить в его упрямую голову разницу между Рюриковичами и Романовыми.
Пик кризиса наступил перед зимней сессией.
— Поехай со мной на Белое море, — как-то предложил Илья, грея ее замерзшие пальцы в своих. — В экспедицию. Лаборатория выбила грант. Будем собирать бентос. Посмотришь на настоящую жизнь, а не на пыльные черепа. Поедем первого января?
— Первого января у меня пересдача по палеографии, — отрезала Лера. — Это наука о древнем письме. Я не могу смотреть на твой бентос, когда мой научный руководитель ждет от меня статью о берестяных грамотах. Мы из разных миров, Илья. Моя временная шкала заканчивается на Петре Первом, твоя начинается с первичного бульона.
Первого января она сидела в пустой аудитории. Комиссия дремала. Лера отвечала блестяще, ни разу не запнувшись в датах правления Василия Шуйского. Ей поставили «отлично». Она вышла в ледяной коридор, сжимая в кармане зачетку, и увидела прислоненный к стене веник из засохшего багульника. К стеблям была привязана бумажка: «Для твоего Смутного времени. Чтобы лучше дышалось. Биолог».
Она не поехала на Белое море. Но летом, защитив диплом на одном дыхании, Лера сама купила билет. Не на поезд, а на старый речной теплоход. Она нашла его на биостанции — загорелого, пропахшего рыбой и водорослями, спящего в гамаке между двумя соснами.
— Опять будешь про своих царей рассказывать? — сонно пробурчал он, освобождая место.
— Расскажу, — кивнула Лера, забираясь к нему. — Знаешь, кем была Марина Мнишек? Первой женщиной-журналисткой. А теперь заткнись и смотри на свой бентос. Солнце садится.
...👇👇👇