Золотой карась памяти
Солнце цеплялось багровым краем за верхушки старых елей, когда Михалыч размотал леску. Вода в старице была тяжелой и черной, как остывающий чугун. Он сидел на складном стульчике уже третий час, но удочка так ни разу и не дрогнула. Клева не было, да он его и не ждал.
Рыбалка для него давно перестала быть добычей. Это был ритуал тишины.
Над рекой повисла первая бледная звезда. Михалыч прикрыл глаза, подставляя морщинистое лицо вечерней прохладе. В этой густой, пахнущей тиной и мокрым песком тишине память всегда начинала говорить громче. Она приходила не картинками, а звуками и запахами. Вместо кваканья лягушек ему слышался рев форсированных двигателей — он вспомнил, как молодым механиком сутками не вылезал из ангара полярной авиации, готовя «Аннушки» к ледовой разведке. Там, где сейчас лениво плеснула щука, грохотали взрывы — взрывали скалу под БАМом, прокладывая тоннель сквозь вечную мерзлоту. А этот едкий дымок от сырых дров его костра казался горьким привкусом портового угля Мурманска, где они с друзьями-речниками грузили баржи по пояс в ледяной воде.
— Эх, дураки были, торопились жить, — тихо прошептал он в темноту, насаживая свежего червя. — Все бежали куда-то, догоняли горизонт. Думали, счастье там, за поворотом. За северным сиянием, за первой зарплатой, за орденом на грудь…
Он забросил снасть. Поплавок качнулся и замер.
Молодость вспоминалась бурной, оголтелой, полной звона стали и хриплого смеха у таежных костров. Они пили спирт, любили отчаянно, до одури спорили о будущем страны и свято верили, что строят новый мир своими мозолистыми руками. И ведь построили: вот эти города стоят, дороги лежат, дети выросли. Только самих их почти не осталось. Разметало время товарищей по свету, кого схоронило раньше срока.
Михалыч улыбнулся своим мыслям. Никакой горечи в той улыбке не было. Та бешеная гонка была правильной. Без нее не было бы этого вечера. Не было бы этой благословенной усталости в плечах, своего дома на берегу тихой реки и права просто сидеть и смотреть на воду.
Внезапно поплавок резко ушел под воду. Старик подсек скорее по привычке. На леске заходило что-то тяжелое, упругое. Через минуту он вывел на поверхность крупного, бьющего хвостом золотистого карася. Рыба тяжело глотнула воздух и затихла в старой ивовой корзинке. Первая за сегодня. Хороший знак.
Михалыч снова устроился на стульчике. Достал из нагрудного кармана потертый латунный портсигар, щелкнул зажигалкой. Сизый дымок поплыл над водой, смешиваясь с туманом. Память больше не кричала моторами и отбойными молотками. Она улеглась теплым котенком на душе. Молодость ушла, забрав с собой суету, оставив взамен главное — понимание ценности каждого такого мгновения.
Старик смотрел на темную воду, на догорающие угли неба и впервые за много лет чувствовал себя абсолютно счастливым именно здесь и сейчас. Шум остался позади, впереди была только спокойная ночь и долгий путь домой под светом молодого месяца.
Солнце цеплялось багровым краем за верхушки старых елей, когда Михалыч размотал леску. Вода в старице была тяжелой и черной, как остывающий чугун. Он сидел на складном стульчике уже третий час, но удочка так ни разу и не дрогнула. Клева не было, да он его и не ждал.
Рыбалка для него давно перестала быть добычей. Это был ритуал тишины.
Над рекой повисла первая бледная звезда. Михалыч прикрыл глаза, подставляя морщинистое лицо вечерней прохладе. В этой густой, пахнущей тиной и мокрым песком тишине память всегда начинала говорить громче. Она приходила не картинками, а звуками и запахами. Вместо кваканья лягушек ему слышался рев форсированных двигателей — он вспомнил, как молодым механиком сутками не вылезал из ангара полярной авиации, готовя «Аннушки» к ледовой разведке. Там, где сейчас лениво плеснула щука, грохотали взрывы — взрывали скалу под БАМом, прокладывая тоннель сквозь вечную мерзлоту. А этот едкий дымок от сырых дров его костра казался горьким привкусом портового угля Мурманска, где они с друзьями-речниками грузили баржи по пояс в ледяной воде.
— Эх, дураки были, торопились жить, — тихо прошептал он в темноту, насаживая свежего червя. — Все бежали куда-то, догоняли горизонт. Думали, счастье там, за поворотом. За северным сиянием, за первой зарплатой, за орденом на грудь…
Он забросил снасть. Поплавок качнулся и замер.
Молодость вспоминалась бурной, оголтелой, полной звона стали и хриплого смеха у таежных костров. Они пили спирт, любили отчаянно, до одури спорили о будущем страны и свято верили, что строят новый мир своими мозолистыми руками. И ведь построили: вот эти города стоят, дороги лежат, дети выросли. Только самих их почти не осталось. Разметало время товарищей по свету, кого схоронило раньше срока.
Михалыч улыбнулся своим мыслям. Никакой горечи в той улыбке не было. Та бешеная гонка была правильной. Без нее не было бы этого вечера. Не было бы этой благословенной усталости в плечах, своего дома на берегу тихой реки и права просто сидеть и смотреть на воду.
Внезапно поплавок резко ушел под воду. Старик подсек скорее по привычке. На леске заходило что-то тяжелое, упругое. Через минуту он вывел на поверхность крупного, бьющего хвостом золотистого карася. Рыба тяжело глотнула воздух и затихла в старой ивовой корзинке. Первая за сегодня. Хороший знак.
Михалыч снова устроился на стульчике. Достал из нагрудного кармана потертый латунный портсигар, щелкнул зажигалкой. Сизый дымок поплыл над водой, смешиваясь с туманом. Память больше не кричала моторами и отбойными молотками. Она улеглась теплым котенком на душе. Молодость ушла, забрав с собой суету, оставив взамен главное — понимание ценности каждого такого мгновения.
Старик смотрел на темную воду, на догорающие угли неба и впервые за много лет чувствовал себя абсолютно счастливым именно здесь и сейчас. Шум остался позади, впереди была только спокойная ночь и долгий путь домой под светом молодого месяца.