Ничья длиною в жизнь
В парке на Чистых прудах, где сентябрь уже золотил липы, но скамейки всё ещё хранили летнее тепло, столкнулись две старушки. Одна опиралась на резную трость из можжевельника, другая катила перед собой скрипучую сумку-тележку в мелкий цветочек.
— Клавдия? — недоверчиво прищурилась первая.
— Антонина? — ахнула вторая, и её тележка предательски дернулась вбок.
Они смотрели друг на друга сквозь густую сетку морщин, пигментных пятен и седых кудряшек под одинаковыми пуховыми платками. В этих выцветших глазах с нависшими веками вдруг проступили два юных лица: дерзкое, с модным тогда «бабеттом» у Тони, и надменное, с ниточками-бровями у Клавы.
Память ударила одновременно, как током. Шестьдесят третий год. Заводской клуб. Вальс «Амурские волны». И он — фрезеровщик Игорь, широкоплечий красавец с чубом,из за которого они не разговаривали полгода. Из-за него Тоня намазала клеем сиденье стула соперницы перед собранием комсоргов. Из-за него Клава написала анонимку начальнику цеха, что Антонину видели целующейся с женатым мастером инструментальщиком. Они строили козни, плели интриги, рвали общие капроновые чулки, чтобы отдать последние целые Тоне перед свиданием, а потом злорадно хихикали, когда свидание срывалось. Это была холодная война районного масштаба, где главным оружием были ядовитые записки в раздевалке и перешептывания в очереди за мукой. На кону стояла великая любовь, судьба и право называться первой красавицей Третьего механического участка.
Клавдия опустилась на скамейку, тяжело дыша. Антонина примостила свою тележку рядом.
— А помнишь, ты мне в бигуди соль насыпала перед смотром самодеятельности? — вдруг тихо засмеялась Клава, поправляя сползший платок. — Я вышла петь «Огней так много золотых», а слёзы текут градом, глаза щиплет.
— Зато я тогда вальс выиграла, — беззубо улыбнулась Тоня. — А через неделю твой Игорь меня до подъезда проводил. Оказалось, ему просто нравилось, как мы обе ревём. Он вообще после армии робкий был, его самого пугать надо было.
Они замолчали, слушая, как голуби воркуют у ног.
— Где он сейчас-то? — спросила Клава, доставая из потёртой сумки термос.
— Да нигде. Уехал на севера шабашить в шестьдесят пятом, да там и остался. Женился, троих поднял. Мне соседка его бывшая писала. Умер десять лет назад от сердца. Знаешь, о чем я жалею? Не о нём. Жалею, что из-за дурака столько субботних танцев пропустила. Мы же молодые были, жизнь мимо шла, пока мы табуретки клеем мазали.
Клавдия разлила по крышкам-термичкам обжигающий чай.
— А мой Вася вон, храпит на даче, грыжу свою бережёт. Если бы кто сказал мне в двадцать лет, что самой большой драмой моей старости будет выбор между рассадой помидоров и перцев, я бы плюнула тому в лицо. Помидоры победили, кстати. «Бычье сердце».
Тоня взяла крышку-рюмку морщинистыми пальцами.
— Давай, Клаш. За то, какие же мы были дуры.
Они звякнули дешёвым пластиком. Солнце пробилось сквозь желтую листву, осветив их старые лица. Никакого Игоря, никакой разрушенной жизни, никаких роковых последствий. Только две уставшие женщины, общая скамейка, пахнущий вениками осенний парк и огромное, всепрощающее облегчение от того, что та давняя битва титанов оказалась всего лишь детской игрой в песочнице. Война закончилась ничьей, и эта ничья стала для обеих самым счастливым исходом.
В парке на Чистых прудах, где сентябрь уже золотил липы, но скамейки всё ещё хранили летнее тепло, столкнулись две старушки. Одна опиралась на резную трость из можжевельника, другая катила перед собой скрипучую сумку-тележку в мелкий цветочек.
— Клавдия? — недоверчиво прищурилась первая.
— Антонина? — ахнула вторая, и её тележка предательски дернулась вбок.
Они смотрели друг на друга сквозь густую сетку морщин, пигментных пятен и седых кудряшек под одинаковыми пуховыми платками. В этих выцветших глазах с нависшими веками вдруг проступили два юных лица: дерзкое, с модным тогда «бабеттом» у Тони, и надменное, с ниточками-бровями у Клавы.
Память ударила одновременно, как током. Шестьдесят третий год. Заводской клуб. Вальс «Амурские волны». И он — фрезеровщик Игорь, широкоплечий красавец с чубом,из за которого они не разговаривали полгода. Из-за него Тоня намазала клеем сиденье стула соперницы перед собранием комсоргов. Из-за него Клава написала анонимку начальнику цеха, что Антонину видели целующейся с женатым мастером инструментальщиком. Они строили козни, плели интриги, рвали общие капроновые чулки, чтобы отдать последние целые Тоне перед свиданием, а потом злорадно хихикали, когда свидание срывалось. Это была холодная война районного масштаба, где главным оружием были ядовитые записки в раздевалке и перешептывания в очереди за мукой. На кону стояла великая любовь, судьба и право называться первой красавицей Третьего механического участка.
Клавдия опустилась на скамейку, тяжело дыша. Антонина примостила свою тележку рядом.
— А помнишь, ты мне в бигуди соль насыпала перед смотром самодеятельности? — вдруг тихо засмеялась Клава, поправляя сползший платок. — Я вышла петь «Огней так много золотых», а слёзы текут градом, глаза щиплет.
— Зато я тогда вальс выиграла, — беззубо улыбнулась Тоня. — А через неделю твой Игорь меня до подъезда проводил. Оказалось, ему просто нравилось, как мы обе ревём. Он вообще после армии робкий был, его самого пугать надо было.
Они замолчали, слушая, как голуби воркуют у ног.
— Где он сейчас-то? — спросила Клава, доставая из потёртой сумки термос.
— Да нигде. Уехал на севера шабашить в шестьдесят пятом, да там и остался. Женился, троих поднял. Мне соседка его бывшая писала. Умер десять лет назад от сердца. Знаешь, о чем я жалею? Не о нём. Жалею, что из-за дурака столько субботних танцев пропустила. Мы же молодые были, жизнь мимо шла, пока мы табуретки клеем мазали.
Клавдия разлила по крышкам-термичкам обжигающий чай.
— А мой Вася вон, храпит на даче, грыжу свою бережёт. Если бы кто сказал мне в двадцать лет, что самой большой драмой моей старости будет выбор между рассадой помидоров и перцев, я бы плюнула тому в лицо. Помидоры победили, кстати. «Бычье сердце».
Тоня взяла крышку-рюмку морщинистыми пальцами.
— Давай, Клаш. За то, какие же мы были дуры.
Они звякнули дешёвым пластиком. Солнце пробилось сквозь желтую листву, осветив их старые лица. Никакого Игоря, никакой разрушенной жизни, никаких роковых последствий. Только две уставшие женщины, общая скамейка, пахнущий вениками осенний парк и огромное, всепрощающее облегчение от того, что та давняя битва титанов оказалась всего лишь детской игрой в песочнице. Война закончилась ничьей, и эта ничья стала для обеих самым счастливым исходом.