Она плачет уже минут сорок.
Сидим в красивой светлой кофейне. Пьем дорогой раф. У моей подруги настоящая трагедия. Мастер в салоне криво сделала наращивание. А потом она от расстройства пролила кофе на новую шелковую блузку. Жизнь кончена. Слезы текут по щекам.
Ленка всхлипывает. А у меня перед глазами мокрый утренний асфальт. Шесть часов назад. Конец смены. Мы качаем парня прямо у подъезда. Мои колени в луже. Руки скользят. Ребра страшно хрустят под ладонями. Воздуха нет.
Я смотрю на Ленкин испорченный френч. И пытаюсь заставить себя сочувствовать. Мозг просто отказывается переключаться. В ушах до сих пор бьется монотонный писк монитора. Разряд. Снова писк. Мы его тогда вытащили. Отдали живым в приемный покой. А я потом полчаса отмывала форму от чужой крови.
Подруга размазывает тушь. Смотрит на меня обиженно. Спрашивает, неужели мне совсем ее не жалко.
Я моргаю. Выныриваю из своей пропахшей лекарствами реальности. Беру ее за руку. Говорю, что мастер дура.
Потому что чужую боль нельзя взвесить на весах. У каждого свой личный масштаб. Для меня катастрофа это остановившееся сердце. А для нее это испорченный вечер. И это абсолютно нормально.
Мир обычных людей не должен состоять из дефибрилляторов и мигалок. Пусть самой большой проблемой в их жизни всегда будет только пролитый кофе.
Сижу. Киваю. Глушу свой профессиональный цинизм.
Сидим в красивой светлой кофейне. Пьем дорогой раф. У моей подруги настоящая трагедия. Мастер в салоне криво сделала наращивание. А потом она от расстройства пролила кофе на новую шелковую блузку. Жизнь кончена. Слезы текут по щекам.
Ленка всхлипывает. А у меня перед глазами мокрый утренний асфальт. Шесть часов назад. Конец смены. Мы качаем парня прямо у подъезда. Мои колени в луже. Руки скользят. Ребра страшно хрустят под ладонями. Воздуха нет.
Я смотрю на Ленкин испорченный френч. И пытаюсь заставить себя сочувствовать. Мозг просто отказывается переключаться. В ушах до сих пор бьется монотонный писк монитора. Разряд. Снова писк. Мы его тогда вытащили. Отдали живым в приемный покой. А я потом полчаса отмывала форму от чужой крови.
Подруга размазывает тушь. Смотрит на меня обиженно. Спрашивает, неужели мне совсем ее не жалко.
Я моргаю. Выныриваю из своей пропахшей лекарствами реальности. Беру ее за руку. Говорю, что мастер дура.
Потому что чужую боль нельзя взвесить на весах. У каждого свой личный масштаб. Для меня катастрофа это остановившееся сердце. А для нее это испорченный вечер. И это абсолютно нормально.
Мир обычных людей не должен состоять из дефибрилляторов и мигалок. Пусть самой большой проблемой в их жизни всегда будет только пролитый кофе.
Сижу. Киваю. Глушу свой профессиональный цинизм.