чуть рыжеватым оттенком. Незаметно подойдёт, стукнет своим копытцем и убегает, потом остановится, смотрит на меня и будто говорит: «Мол, догони, если сможешь». Всем своим видом показывает, чтобы я за ним погнался. Я нарочно за ним побегу, а он убегает. Я останавливаюсь, а он разворачивается и со всех ног бежит на меня, потом резко разворачивается и норовит лягнуть задними копытцами. Потом подбегает и прыгает мне на грудь. Передними копытцами упирается и стоит — так иногда собачки стоят на задних лапах. В общем, баловался, как человеческий ребёнок.
После отёла, когда телята окрепли, мы перекочевали в сторону моря и должны были остановиться в тридцати километрах от села. Там мы могли выходить на связь по сотовым телефонам. К нам присоединились ещё два пастуха — Витя Тегрыкеу и Гриша Унылин.
Пока кочевали, телёнок к нам не подходил: наверное, думал, что пока кочуем — не до баловства. Наконец прошли эти восемьдесят километров, два перевальчика, ущелье, несколько речек — слава богу, что они ещё не потекли. А то бы застряли, и были бы трудности.
Потом я вспомнил телёнка и назвал его Дружком. К этому времени у них уже немного подросли рожки. Поэтому я думал, что уже не узнаю его или что он больше не будет подходить. И однажды он вдруг появился. Он шёл ко мне с таким видом, будто говорил: «А-а, вот ты где! Попался! Я тебя на всю жизнь запомнил!» И я тоже обрадовался ему: «Вот ты какой стал!» Подошёл ко мне, понюхал, копытце своё протягивает, будто здоровается. Вот так он со всеми нами подружился. Он приучился брать с рук хлеб, галеты, сухари и рыбу. Потом начинал баловаться прямо как человеческий ребёнок. Мать его тоже подходила, но стояла недалеко от нас и наблюдала.
Он привык, когда его гладили, обнимали, чесали ему рожки. Когда стадо после лёжки уходило пастись, он нарочно спал и ждал, когда я подойду и начну его будить и поднимать. Он — ни в какую: опять падает и будто спит. Когда его поднимешь, он нарочно никуда не идёт; приходилось его толкать, чтобы он шёл за остальными, а он упирался, опускал мордочку к земле и закрывал глаза. Опять его толкаешь, а он будто просыпается, смотрит на меня и спрашивает: «А что, я спал? А где остальные?» Потом нехотя идёт за всеми. Вот так он меня веселил. И так каждый раз.
Так прошли лето, осень и зима. Волки начали беспокоить, случались травежи. Потом снова пришла весна, снова отёл. Прошлогодние телята выросли, сбросили телячьи рожки, у них выросли взрослые рога — они стали бычками и тёлками.
После отёла я не мог найти Дружка. Он почему-то не подходил, и я не знал, каким он стал. Ну, думаю, наверное, волки затравили моего Дружка. И вот однажды идёт ко мне большой бычок. Подошёл, начал облизывать, нюхать, положил голову мне на плечо и стоит, будто говорит: «Вот и я. Живой и невредимый. Никакие волки меня не догнали». Он уже не баловался, как раньше, просто подходил и просил что-нибудь: хлеба, лепёшку, сухарики или рыбу. Даже лавровый лист съедал. Всегда был рядом со мной или с другими, когда меня не было. Бывало, олени отобьются — он приводил их обратно. И почти всё стадо всегда приходило к палатке: увидят людей — и идут к людям, даже бегут. Благодаря Дружку вот такое стадо у меня стало. В первый год Дружок погулял во время гона, а на третий год пришлось его кастрировать.
Прошло пять лет, Дружок стал совсем большим. Он всё это время приводил оленей. Олени привыкли к людям, стали доверчивыми, подходили к людям, часто оставались одни. Дружка потом пристрелили браконьеры. Я не отдал своих оленей другим, которые хотели заняться фермерским хозяйством по своим соображениям. Вот такой у меня был Дружок. На моих глазах вырос — и потом я их всех не уберёг.
Автор: Анатолий Сергеевич Чейвытегин, глава КФХ с. Мейныпильгино.