Батя
— Хорошо у тебя, книжек много, — быстро осмотрев комнату, сказал Мишка.
— Это ещё папины, — пожал я плечами, вынимая из буфета тарелку с хлебом.
— А этот, долговязый, чего тут околачивается? — Мишка выхватил у меня из рук хлеб, стал жадно есть.
Михаил был из «несчастной» семьи, так говорили соседи. Его отец, Фёдор, безногий инвалид, моряк, чаще всего сидел дома, иногда только товарищи выносили его на улицу, сажали у подъезда на скамейку. Там он угрюмо смотрел по сторонам, курил и харкал на землю. Говорили, что он страшно пьет и кричит по ночам. Я спрашивал у Мишки, но тот молчит. Мишина мать, Мария Львовна, работала, как лошадь, чтобы прокормить троих детей. У Мишки есть еще два младших брата. Им всем вечно всего не хватало — денег, одежды, ботинок и сандалий, места в комнатенке. Моя мама иногда собирала в мешок мои старые вещи и несла Марии Львовне, а та отталкивала мешок и строго сводила у переносицы свои чёрные, вразлет, брови.
— Но вам же нужнее, Маша! Возьмите! Ну что ребятишки в обносках будут… — шептала моя мама и опять совала свой куль. — Ради детей! Позвольте вам помочь! А если у меня беда будет, то и вы мне поможете!
Тетя Маша поджимала губы. Про неё говорили: «Гордая!» А ещё она была очень красивая, очень! И все её жалели, что вот приходится жить с мужем–инвалидом, считай, с получеловеком, ни тебе ласки, ни супружеского внимания.
А Мария Львовна смеялась в лицо тем, кто такое говорил.
— Себя пожалейте! Меня Федя так любит, что большего и не надо. Ни на кого бы его не променяла! А здоровье… Ну что ж, мне Бог за двоих сил дал, так и проживем! И ребята подрастают, помощники.
Женщины усмехались ей вслед, а особенно соседка Элечка.
— Гордая. Да со временем пообломается. Лямку–то тянуть не долго можно, потом ослабнет. И всё равно сдаст своего Федьку в дом инвалидов. — Элеонора Алексеевна брезгливо сбрасывала с рукава пылинку. Она–то со своим инвалидом давно разобралась, навещает, привозит лакомства, улыбается, говорит, что скучает, а потом с чувством выполненного долга выпорхнет из интерната, и была такова. Через месяц опять навестит. Непременно через месяц.
Послевоенное время, надо вставать на ноги, а тут тяни тех, кто вернулся к тебе не таким, как ты ожидала.
Мы познакомились с Элеонорой в эвакуации. Каждый вечер она рассказывала, какой у неё статный, красивый муж, воюет, пишет письма, присылает фотографии. И она ему пишет, сплошь «лямуры», как она выражалась. Говоря это, Элечка смеялась, закрыв рот своей маленькой ручкой, её плечики вздрагивали. Моя мать слушала и молчала. От её мужа нет ни слуху ни духу вот уже полтора года…
Элеонора Алексеевна была первой, если надо идти в госпиталь и читать стихи раненым, даже какие–то сценки ставила, говорила, что тонко всё чувствует и может из ерунды сделать «шедевр». Она очень любила потом, после спектакля, присесть на краешек чьей–нибудь кровати и слушать благодарности от раненого бойца. А когда он спрашивал, чем же может её отблагодарить, пожимала плечиками.
— Знаете… — Как будто виновато прятала она глаза. — Очень кушать хочется…
И солдат отдавал ей лежащий на тумбочке ломоть хлеба или шоколадку, как повезет.
Элечка заливалась краской, прятала угощение в кармашек, специально пришитый для таких вот подарков, и уходила, по пути оглядывая другие тумбочки…
Так и жили, дальше вернулись в родно город, Элеоноре Алексеевне, живущей раньше через две улицы от нас, дали комнату поближе. Их дом разбомбило, Эля выбила себе новое жилище...
___________________________
Если нравится ставь сердечко
Женский журнал ONLINE - мы рады Вам!
— Хорошо у тебя, книжек много, — быстро осмотрев комнату, сказал Мишка.
— Это ещё папины, — пожал я плечами, вынимая из буфета тарелку с хлебом.
— А этот, долговязый, чего тут околачивается? — Мишка выхватил у меня из рук хлеб, стал жадно есть.
Михаил был из «несчастной» семьи, так говорили соседи. Его отец, Фёдор, безногий инвалид, моряк, чаще всего сидел дома, иногда только товарищи выносили его на улицу, сажали у подъезда на скамейку. Там он угрюмо смотрел по сторонам, курил и харкал на землю. Говорили, что он страшно пьет и кричит по ночам. Я спрашивал у Мишки, но тот молчит. Мишина мать, Мария Львовна, работала, как лошадь, чтобы прокормить троих детей. У Мишки есть еще два младших брата. Им всем вечно всего не хватало — денег, одежды, ботинок и сандалий, места в комнатенке. Моя мама иногда собирала в мешок мои старые вещи и несла Марии Львовне, а та отталкивала мешок и строго сводила у переносицы свои чёрные, вразлет, брови.
— Но вам же нужнее, Маша! Возьмите! Ну что ребятишки в обносках будут… — шептала моя мама и опять совала свой куль. — Ради детей! Позвольте вам помочь! А если у меня беда будет, то и вы мне поможете!
Тетя Маша поджимала губы. Про неё говорили: «Гордая!» А ещё она была очень красивая, очень! И все её жалели, что вот приходится жить с мужем–инвалидом, считай, с получеловеком, ни тебе ласки, ни супружеского внимания.
А Мария Львовна смеялась в лицо тем, кто такое говорил.
— Себя пожалейте! Меня Федя так любит, что большего и не надо. Ни на кого бы его не променяла! А здоровье… Ну что ж, мне Бог за двоих сил дал, так и проживем! И ребята подрастают, помощники.
Женщины усмехались ей вслед, а особенно соседка Элечка.
— Гордая. Да со временем пообломается. Лямку–то тянуть не долго можно, потом ослабнет. И всё равно сдаст своего Федьку в дом инвалидов. — Элеонора Алексеевна брезгливо сбрасывала с рукава пылинку. Она–то со своим инвалидом давно разобралась, навещает, привозит лакомства, улыбается, говорит, что скучает, а потом с чувством выполненного долга выпорхнет из интерната, и была такова. Через месяц опять навестит. Непременно через месяц.
Послевоенное время, надо вставать на ноги, а тут тяни тех, кто вернулся к тебе не таким, как ты ожидала.
Мы познакомились с Элеонорой в эвакуации. Каждый вечер она рассказывала, какой у неё статный, красивый муж, воюет, пишет письма, присылает фотографии. И она ему пишет, сплошь «лямуры», как она выражалась. Говоря это, Элечка смеялась, закрыв рот своей маленькой ручкой, её плечики вздрагивали. Моя мать слушала и молчала. От её мужа нет ни слуху ни духу вот уже полтора года…
Элеонора Алексеевна была первой, если надо идти в госпиталь и читать стихи раненым, даже какие–то сценки ставила, говорила, что тонко всё чувствует и может из ерунды сделать «шедевр». Она очень любила потом, после спектакля, присесть на краешек чьей–нибудь кровати и слушать благодарности от раненого бойца. А когда он спрашивал, чем же может её отблагодарить, пожимала плечиками.
— Знаете… — Как будто виновато прятала она глаза. — Очень кушать хочется…
И солдат отдавал ей лежащий на тумбочке ломоть хлеба или шоколадку, как повезет.
Элечка заливалась краской, прятала угощение в кармашек, специально пришитый для таких вот подарков, и уходила, по пути оглядывая другие тумбочки…
Так и жили, дальше вернулись в родно город, Элеоноре Алексеевне, живущей раньше через две улицы от нас, дали комнату поближе. Их дом разбомбило, Эля выбила себе новое жилище...
___________________________
Если нравится ставь сердечко
Женский журнал ONLINE - мы рады Вам!