Сижу я у себя в медпункте, перебираю карточки больных - старые они, засаленные, как и наши надежды в ту пору. А сама на чайник электрический поглядываю. Старенький он, накипью изъеденный, шумит натужно, словно на жизнь жалуется. В воздухе пахнет спиртом, корвалолом и сушеной мятой - мой вечный парфюм, въевшийся в кожу и волосы за сорок лет службы. Я ведь тут каждую болячку знаю, каждый шрам на теле деревни. Но есть такие раны, которые зеленкой не замажешь.
И тут - скрип. Тяжелый такой, протяжный, будто петли заржавели и сопротивляются. Дверь входная отворилась, впуская клуб морозного пара, который тут же пополз по полу белесой змеей.
Поднимаю глаза, поправляю очки на носу - и сердце мое, старое, опытное, вдруг сжалось в тревожный комок. Думала - привиделось.
Стоит на пороге Степан. Тот самый Степан Корнилов, которого семь лет назад в милицейском «воронке» увезли на глазах у всей деревни. Огромный, плечи как коромысло, только ссутулился, будто небо на себе держал все эти годы. На ногах - кирзачи стоптанные, видавшие виды, телогрейка казенная, не по размеру куцая, а в руках шапку мнет так, что костяшки побелели.
Голова-то вся седая, как лунь. Не благородной сединой, а той, что от горя бывает - желтоватой, безжизненной. А ведь мужику всего сорок пять тогда стукнуло. Самый расцвет должен быть, а передо мной старик стоял.
Глаза ввалились, под ними тени черные - верный медицинский признак, что сердце барахлит, да и душа изношена до дыр.
- Здравствуй, Валентина Семёновна, - голос у него хриплый, надтреснутый, словно заржавел от долгого молчания в бараках. - Пустишь погреться? Или погонишь, как собаку шелудивую?
- Господь с тобой, Стёпа, - говорю, а сама встаю, халат одергиваю, чтобы дрожь в руках скрыть. - Чай не в суде, а я не прокурор. Проходи, садись. Живой... Слава Богу, живой.
Прошел он к лавке, сел тяжело, аккуратно, на самый краешек, боясь лишнее место занять. И такой от него холод повеяло - не уличный, а тюремный, особый, липкий. Запах махорки дешевой, сырости подвальной и въевшегося в поры одиночества. Этот запах ничем не вытравишь, он годами выветривается.
- Вчерась вернулся, - говорит, глядя на свои руки.
А я, как медик, сразу на руки смотрю. Страшные руки. Огромные, черные от работы, пальцы узловатые, как корни, все в мелких белых шрамах - следах от пилы да топора. И дрожат. Мелкий такой тремор, постоянный. Нервное истощение это, да авитаминоз страшный.
- Дом пустой, Семёновна. Мыши одни да паутина по углам. Печку истопил, а тепла нет. Холодно. Не в избе холодно - внутри, вот здесь, - и он кулаком себя в грудь ударил, глухо так, больно.
Налила я ему чаю, густого, черного, с душицей, плеснула туда ложечку бальзама своего фирменного на травах. Он кружку обхватил обеими ладонями, греет, пальцы скрюченные распрямить пытается, а пить не пьет. Смотрит в темную жидкость, как в зеркало прошлого.
- Галю мою... схоронили, значит? - спрашивает, не поднимая глаз.
- Два года уж как, Стёпа. Сгорела баба. Врачи в районе в справке написали - инфаркт обширный, а мы-то знаем - от тоски. Ждала она тебя, ох как ждала. Каждый день на дорогу выходила. Да не дождалась. Сердце - оно ведь не камень, сточилось от боли.
Желваки у него на скулах заходили, как жернова. Вижу - больно ему, так больно, что хоть кричи, но молчит мужик. Привык терпеть.
- А Ольга? Дочка? Я к Нюрке ходил, к сестре Галиной. Она ж там живет?
- Там, - вздохнула я тяжко. - Где ж ей еще быть. Тетя Нюра ее приютила, хоть и у самой семеро по лавкам, да муж пьющий. Тяжело ей, Стёпа.
- Не вышла она ко мне, - Степан голос понизил до шепота, и в этом шепоте столько горечи было, что у меня самой в груди защемило. - Нюрка на крыльцо выскочила, кричит: «Уходи, зек, не позорь девку! Ей и так в школе проходу не дают, пальцем тычут!». А я видел... занавеска дернулась. Смотрела она. Взрослая стала, поди? Пятнадцать уже... Невеста.
- Взрослая, Стёпа. И красивая, вся в мать - статная, коса русая. Только колючая, как терновник. Глаза у нее... настороженные, как у зверька битого. Ты ей время дай
И тут - скрип. Тяжелый такой, протяжный, будто петли заржавели и сопротивляются. Дверь входная отворилась, впуская клуб морозного пара, который тут же пополз по полу белесой змеей.
Поднимаю глаза, поправляю очки на носу - и сердце мое, старое, опытное, вдруг сжалось в тревожный комок. Думала - привиделось.
Стоит на пороге Степан. Тот самый Степан Корнилов, которого семь лет назад в милицейском «воронке» увезли на глазах у всей деревни. Огромный, плечи как коромысло, только ссутулился, будто небо на себе держал все эти годы. На ногах - кирзачи стоптанные, видавшие виды, телогрейка казенная, не по размеру куцая, а в руках шапку мнет так, что костяшки побелели.
Голова-то вся седая, как лунь. Не благородной сединой, а той, что от горя бывает - желтоватой, безжизненной. А ведь мужику всего сорок пять тогда стукнуло. Самый расцвет должен быть, а передо мной старик стоял.
Глаза ввалились, под ними тени черные - верный медицинский признак, что сердце барахлит, да и душа изношена до дыр.
- Здравствуй, Валентина Семёновна, - голос у него хриплый, надтреснутый, словно заржавел от долгого молчания в бараках. - Пустишь погреться? Или погонишь, как собаку шелудивую?
- Господь с тобой, Стёпа, - говорю, а сама встаю, халат одергиваю, чтобы дрожь в руках скрыть. - Чай не в суде, а я не прокурор. Проходи, садись. Живой... Слава Богу, живой.
Прошел он к лавке, сел тяжело, аккуратно, на самый краешек, боясь лишнее место занять. И такой от него холод повеяло - не уличный, а тюремный, особый, липкий. Запах махорки дешевой, сырости подвальной и въевшегося в поры одиночества. Этот запах ничем не вытравишь, он годами выветривается.
- Вчерась вернулся, - говорит, глядя на свои руки.
А я, как медик, сразу на руки смотрю. Страшные руки. Огромные, черные от работы, пальцы узловатые, как корни, все в мелких белых шрамах - следах от пилы да топора. И дрожат. Мелкий такой тремор, постоянный. Нервное истощение это, да авитаминоз страшный.
- Дом пустой, Семёновна. Мыши одни да паутина по углам. Печку истопил, а тепла нет. Холодно. Не в избе холодно - внутри, вот здесь, - и он кулаком себя в грудь ударил, глухо так, больно.
Налила я ему чаю, густого, черного, с душицей, плеснула туда ложечку бальзама своего фирменного на травах. Он кружку обхватил обеими ладонями, греет, пальцы скрюченные распрямить пытается, а пить не пьет. Смотрит в темную жидкость, как в зеркало прошлого.
- Галю мою... схоронили, значит? - спрашивает, не поднимая глаз.
- Два года уж как, Стёпа. Сгорела баба. Врачи в районе в справке написали - инфаркт обширный, а мы-то знаем - от тоски. Ждала она тебя, ох как ждала. Каждый день на дорогу выходила. Да не дождалась. Сердце - оно ведь не камень, сточилось от боли.
Желваки у него на скулах заходили, как жернова. Вижу - больно ему, так больно, что хоть кричи, но молчит мужик. Привык терпеть.
- А Ольга? Дочка? Я к Нюрке ходил, к сестре Галиной. Она ж там живет?
- Там, - вздохнула я тяжко. - Где ж ей еще быть. Тетя Нюра ее приютила, хоть и у самой семеро по лавкам, да муж пьющий. Тяжело ей, Стёпа.
- Не вышла она ко мне, - Степан голос понизил до шепота, и в этом шепоте столько горечи было, что у меня самой в груди защемило. - Нюрка на крыльцо выскочила, кричит: «Уходи, зек, не позорь девку! Ей и так в школе проходу не дают, пальцем тычут!». А я видел... занавеска дернулась. Смотрела она. Взрослая стала, поди? Пятнадцать уже... Невеста.
- Взрослая, Стёпа. И красивая, вся в мать - статная, коса русая. Только колючая, как терновник. Глаза у нее... настороженные, как у зверька битого. Ты ей время дай