2
— А кто вас в рай-то возьмёт?
— Так я же партийная! — Татьяна стукнула себя в грудь.
— Тем более. — Матрёну Ивановну утомил диалог с хабалистой посетительницей, и она с досадой в голосе, проговорила: — Дочь вашу с того света вернули, а вы тут стоите и лицо пудрите вместо того, чтобы поинтересоваться о её состоянии.
— Так я бы поинтересовалась, так вы же мне слово не даёте сказать! — в глазах Ширяевой появились слёзы.
— Да вам и сказать-то нечего, так языком балакаешь, строя из себя интеллигенцию.
— Ваня, ты слышал? — Татьяна смотрела на мужа, ища поддержки. Он молча кивнул. — В свидетели пойдёшь. Мы её за язык притянем. Она отсюда как пробка из бутылки вылетит. Не на тех нарвалась!
— Нашли чем напугать, — хмыкнула санитарка. — Думаете, на моё место желающих много?
— А чё… — Татьяна начала было говорить, но вспомнила про своё образование и тут же исправилась: — А что нам-то об этом думать? Пусть об этом думает заведующая больницей. — Она решила блеснуть эрудицией и продолжила: — Станиславский как-то сказал: «Культура в театре начинается с вешалки!», а я добавлю: культура в больнице с обслуживающего персонала.
Пока жена говорила, Иван снял шапку-ушанку, протёр проступивший пот на лбу тыльной стороной ладони, а потом сказал ей:
— Зай, может, хватит? Мы же Ленку пришли навещать. Ты случайно об этом не забыла?
— Забудешь тут с такой вот поломойкой… Я ей слово — она мне два. А у меня душа кро-о-вью обливается-а.
— А ты помолчи.
— Так у меня сил нет молчать, когда родная кровиночка в больнице лежит… — вытирая слёзы, ответила мужу Татьяна.
— А по чьей вине она в больницу угодила? — санитарка посмотрела в глаза Ширяевой. — Уж не по твоей ли?
Татьяна промолчала, сделав вид, что не услышала, и мысленно произнесла: «Ну, Ленка-а… Выйдет из больницы, я ей устрою… Сама довела меня и теперь меня же позорит…»
Санитарка как будто услышала её мысли и посетовала:
— Правильно говорят: «Горбатого могила исправит, а упрямого — дубина».
Послышались чьи-то шаги. Матрёна Ивановна оглянулась и, увидев дежурного врача, сказала Ширяевым:
— Если желание не пропало, можете у Маргариты Николаевны поинтересоваться состоянием вашей дочери.
Татьяна тут же заискивающе обратилась к врачу:
— Маргариточка Николаевна, можно вас на минуточку?
Врач Беляшова подошла к ней и поздоровавшись, спросила:
— Что вы хотели?
— Здрасте. Да я вот с мужем пришла Ленку навестить.
— Какую Ленку?
— Да дочка наша, Ленка Ширяева, у вас тут лежит, — протараторила Татьяна.
— А-а… Понятно, — правый уголок губ нервно дёрнулся на лице Беляшовой.
— Как она? Можно к ней?
— Вы, я так понимаю, мама? — уточнила Маргарита Николаевна, разглядывая её.
— Да, мама.
— Вам нельзя.
— Это почему ещё?!
— Ей в её состоянии сейчас категорически волноваться нельзя.
— Да что же это такое?! — Татьяна развела руки. — Вот те раз, а мы пельменей настряпали с мужем. — Она кивнула на Ивана. — С такой дали сюда притопали, чтобы доченьку нашу навестить… Правда, Вань?
— Да-да, — поддакнул Иван.
— Ваша дочь, — врач посмотрела на Ширяеву, — от одного упоминания о вас сознание теряет.
— Да не может такого быть! — Татьяна не поверила ей. — Я же мать!
— Может, ещё как может. На этом всё… — намереваясь уйти, ответила Беляшова. Взглянув на санитарку, попросила: — Матрёна Ивановна, как освободитесь, в пятую палату зайдите, пожалуйста.
— Хорошо! — отозвалась санитарка. — Сейчас тут вот домою и зайду.
— Ну, а мне-то можно на неё хоть одним глазком взглянуть? — поинтересовался Иван.
— Вы, если я правильно поняла, отец? — она внимательно посмотрела на его лицо и насторожилась.
— Да! — улыбнулся Иван. — А я вас вспомнил, вы мою маму лечили. С того света её, можно сказать, вернули. Вехоткина Валентина Михайловна — моя мама!
Врач, пытаясь вспомнить, молчала. От напряжения на её лбу стали чётче морщины, потом на лице появилась улыбка, и она приветливо произнесла:
— Так вот оно что! Так бы сразу и сказали.
— Так я сразу-то растерялся и не сообразил. Понял, что вас мой внешний вид испугал.
— А кто вас в рай-то возьмёт?
— Так я же партийная! — Татьяна стукнула себя в грудь.
— Тем более. — Матрёну Ивановну утомил диалог с хабалистой посетительницей, и она с досадой в голосе, проговорила: — Дочь вашу с того света вернули, а вы тут стоите и лицо пудрите вместо того, чтобы поинтересоваться о её состоянии.
— Так я бы поинтересовалась, так вы же мне слово не даёте сказать! — в глазах Ширяевой появились слёзы.
— Да вам и сказать-то нечего, так языком балакаешь, строя из себя интеллигенцию.
— Ваня, ты слышал? — Татьяна смотрела на мужа, ища поддержки. Он молча кивнул. — В свидетели пойдёшь. Мы её за язык притянем. Она отсюда как пробка из бутылки вылетит. Не на тех нарвалась!
— Нашли чем напугать, — хмыкнула санитарка. — Думаете, на моё место желающих много?
— А чё… — Татьяна начала было говорить, но вспомнила про своё образование и тут же исправилась: — А что нам-то об этом думать? Пусть об этом думает заведующая больницей. — Она решила блеснуть эрудицией и продолжила: — Станиславский как-то сказал: «Культура в театре начинается с вешалки!», а я добавлю: культура в больнице с обслуживающего персонала.
Пока жена говорила, Иван снял шапку-ушанку, протёр проступивший пот на лбу тыльной стороной ладони, а потом сказал ей:
— Зай, может, хватит? Мы же Ленку пришли навещать. Ты случайно об этом не забыла?
— Забудешь тут с такой вот поломойкой… Я ей слово — она мне два. А у меня душа кро-о-вью обливается-а.
— А ты помолчи.
— Так у меня сил нет молчать, когда родная кровиночка в больнице лежит… — вытирая слёзы, ответила мужу Татьяна.
— А по чьей вине она в больницу угодила? — санитарка посмотрела в глаза Ширяевой. — Уж не по твоей ли?
Татьяна промолчала, сделав вид, что не услышала, и мысленно произнесла: «Ну, Ленка-а… Выйдет из больницы, я ей устрою… Сама довела меня и теперь меня же позорит…»
Санитарка как будто услышала её мысли и посетовала:
— Правильно говорят: «Горбатого могила исправит, а упрямого — дубина».
Послышались чьи-то шаги. Матрёна Ивановна оглянулась и, увидев дежурного врача, сказала Ширяевым:
— Если желание не пропало, можете у Маргариты Николаевны поинтересоваться состоянием вашей дочери.
Татьяна тут же заискивающе обратилась к врачу:
— Маргариточка Николаевна, можно вас на минуточку?
Врач Беляшова подошла к ней и поздоровавшись, спросила:
— Что вы хотели?
— Здрасте. Да я вот с мужем пришла Ленку навестить.
— Какую Ленку?
— Да дочка наша, Ленка Ширяева, у вас тут лежит, — протараторила Татьяна.
— А-а… Понятно, — правый уголок губ нервно дёрнулся на лице Беляшовой.
— Как она? Можно к ней?
— Вы, я так понимаю, мама? — уточнила Маргарита Николаевна, разглядывая её.
— Да, мама.
— Вам нельзя.
— Это почему ещё?!
— Ей в её состоянии сейчас категорически волноваться нельзя.
— Да что же это такое?! — Татьяна развела руки. — Вот те раз, а мы пельменей настряпали с мужем. — Она кивнула на Ивана. — С такой дали сюда притопали, чтобы доченьку нашу навестить… Правда, Вань?
— Да-да, — поддакнул Иван.
— Ваша дочь, — врач посмотрела на Ширяеву, — от одного упоминания о вас сознание теряет.
— Да не может такого быть! — Татьяна не поверила ей. — Я же мать!
— Может, ещё как может. На этом всё… — намереваясь уйти, ответила Беляшова. Взглянув на санитарку, попросила: — Матрёна Ивановна, как освободитесь, в пятую палату зайдите, пожалуйста.
— Хорошо! — отозвалась санитарка. — Сейчас тут вот домою и зайду.
— Ну, а мне-то можно на неё хоть одним глазком взглянуть? — поинтересовался Иван.
— Вы, если я правильно поняла, отец? — она внимательно посмотрела на его лицо и насторожилась.
— Да! — улыбнулся Иван. — А я вас вспомнил, вы мою маму лечили. С того света её, можно сказать, вернули. Вехоткина Валентина Михайловна — моя мама!
Врач, пытаясь вспомнить, молчала. От напряжения на её лбу стали чётче морщины, потом на лице появилась улыбка, и она приветливо произнесла:
— Так вот оно что! Так бы сразу и сказали.
— Так я сразу-то растерялся и не сообразил. Понял, что вас мой внешний вид испугал.