Ночью в морг привезли утонувшего миллионера — хоронить велели срочно, без вскрытия. Но санитарка заметила странные вещи и, подняв простыню, отшатнулась…
Каталку закатили в морг глубокой ночью. В документах значилось: Виктор Коваленко, шестьдесят четыре года, утопление. Вместе с бумагами передали срочное распоряжение — тело не вскрывать, подготовить к похоронам как можно быстрее.
Людмила тридцать лет проработала операционной сестрой и привыкла замечать то, мимо чего другие проходили не глядя. При утоплении вскрытие было обязательным, особенно когда речь шла о состоятельном человеке. Но документы уже подписали, а покойника привезли полностью одетым, словно кто-то боялся лишнего прикосновения.
Она подошла к каталке. Из-под серой ткани выглядывал воротник дорогого тёмно-синего костюма. Галстук был затянут поспешным чужим узлом, а волосы возле виска оставались сухими. Не чувствовалось ни речного ила, ни сырости — только запах больничного подвала и несвежего белья.
Людмила сверила бирку на ноге и снова посмотрела на простыню. Имя покойного болезненно отозвалось в памяти, но она заставила себя не отвлекаться. Медленно потянула ткань вниз. Сначала показалась рука, сложенная на груди, затем массивное золотое кольцо с тёмным камнем.
Её пальцы остановились. В холодильной камере гудела вентиляция, за дверью было тихо, а внутри всё настойчивее поднималось ощущение страшной ошибки. Людмила ещё раз взглянула на бирку, взялась за край ткани и осторожно потянула её к подбородку.
Она задержала дыхание, подняла простыню ещё выше — и отшатнулась…
Каталку закатили в морг глубокой ночью. В документах значилось: Виктор Коваленко, шестьдесят четыре года, утопление. Вместе с бумагами передали срочное распоряжение — тело не вскрывать, подготовить к похоронам как можно быстрее.
Людмила тридцать лет проработала операционной сестрой и привыкла замечать то, мимо чего другие проходили не глядя. При утоплении вскрытие было обязательным, особенно когда речь шла о состоятельном человеке. Но документы уже подписали, а покойника привезли полностью одетым, словно кто-то боялся лишнего прикосновения.
Она подошла к каталке. Из-под серой ткани выглядывал воротник дорогого тёмно-синего костюма. Галстук был затянут поспешным чужим узлом, а волосы возле виска оставались сухими. Не чувствовалось ни речного ила, ни сырости — только запах больничного подвала и несвежего белья.
Людмила сверила бирку на ноге и снова посмотрела на простыню. Имя покойного болезненно отозвалось в памяти, но она заставила себя не отвлекаться. Медленно потянула ткань вниз. Сначала показалась рука, сложенная на груди, затем массивное золотое кольцо с тёмным камнем.
Её пальцы остановились. В холодильной камере гудела вентиляция, за дверью было тихо, а внутри всё настойчивее поднималось ощущение страшной ошибки. Людмила ещё раз взглянула на бирку, взялась за край ткани и осторожно потянула её к подбородку.
Она задержала дыхание, подняла простыню ещё выше — и отшатнулась…