Глебсмит

Мэр Москвы приехал в Центр диагностики и телемедицины, куда стекаются снимки со всей страны. Повод хороший, чтобы объяснить, что там на самом деле построено. Потому что построена не программа для распознавания снимков. Программ таких много. Построена система, которой больше нигде нет. И которой действительно, без дураков, стоит гордиться:
1️⃣ Государство управляет каналом
Между рентген-кабинетом и алгоритмом всегда есть слой, который принимает снимок, отправляет его нейросети и возвращает результат врачу. Этот слой определяет всё: кто подключён, на каких условиях, кто видит поток. В Британии его строит подрядчик, оператором национальной платформы выступает частная компания, ядро поставляет другая частная компания, алгоритмы дают третьи. Сингапур купил такую платформу на рынке и пользуется ей по «подписке». Москва этот слой написала сама и владеет им. Благодаря этому любой регион страны подключается через одну точку входа и сам выбирает, какие сервисы включить у себя.

2️⃣Качество измеряют непрерывно, а не один раз
Работающие сервисы измеряют постоянно: по каждому направлению ежемесячно формируется выборка исследований, разработчик получает результаты мониторинга и видит собственные метрики. Матрица зрелости сделана как открытая панель: рентгенолог по ней выбирает надёжное решение, разработчик видит свою позицию относительно конкурентов. Слабый сервис вылетает. Через эксперимент прошло больше двухсот сервисов, до сегодняшнего дня дожили семьдесят. Это отбор, который идёт вживую, на реальном потоке. И это одна из самых крутых вещей, которые сделаны в нашей системе.
3️⃣ Есть материал, из которого растёт следующее поколение
По итогам эксперимента подготовлено свыше трёхсот эталонных наборов данных и создана первая в стране официальная библиотека датасетов для здравоохранения. Это следующий важнейший шаг. Новым разработчикам есть на чём учиться и на чём проверяться. Для сравнения: британская диагностическая платформа хранит присланные снимки 30 дней, там просто не договорились кому принадлежат данные и решили их уничтожать.
4️⃣ Из практики выросли правила
По результатам московского эксперимента разработано и утверждено 28 национальных стандартов применения искусственного интеллекта в здравоохранении. Обычно бывает наоборот: сначала пишут регламент, потом ждут, пока под него появится практика. ЕС, например, уже дважды переносили сроки собственного регламента - по встроенному в медизделия ИИ теперь на август 2028 года.

5️⃣ В точке применения никто не платит
Ни больница, ни регион, ни пациент. Доступ открыт, подключено больше двух тысяч медорганизаций из 75 регионов, доступно 18 сервисов. Врач где угодно получает второе мнение по снимку и не думает о том, во сколько это обошлось.

Как у других
🇬🇧Британия. В парламенте прозвучало, что после полмиллиарда фунтов трат у службы здравоохранения не остаётся ни софта, ни права на доработку, ни прав на интеллектуальную собственность, ни даже результатов, только подписка, как у пользователя Нетфликс, скажем.

🇩🇪Германия. Пока на стадии экспериментов. Большое исследование на двенадцати площадках: 463 тысячи женщин, 119 рентгенологов, выявляемость рака выросла на 17,6%. Участие врачей было добровольным. Результат отличный. Национальной системы из него не выросло, и пока не видно, вырастет ли. (Мой прогноз в ближайшие лет десять – нет)

🇺🇸США. Там алгоритм выставляет счёт. К январю 2026 года для клинического ИИ завели 26 кодов оплаты. Один сервис вышел на амбулаторный тариф около трёхсот долларов -первый случай, когда ИИ-исследование оплачивается выше обычного. Машина, которую заводили ради экономии, стоит системе дороже человека.
Москва шесть лет назад начала с эксперимента по компьютерному зрению в одном городе. Сегодня через московский канал идет значительная часть снимков, сделанных в стране в целом. Гордиться здесь стоит не нейросетями. Нейросети - товар. Гордиться стоит тем, что город построил вокруг них работающий порядок и раздал его врачам и пациентам бесплатно.

Про цифровизацию

История со здравоохранением устроена иначе, чем с Госуслугами, где Москва выступила инициатором стандарта и образцом.

К платформе «МосМедИИ» подключены больше 2000 медучреждений из 75 субъектов. Регион не копирует московское решение. Он отправляет снимок в Москву и получает его с разметкой. Передача стандарта заканчивается, а подключение к платформе нет.

В Англии NHS строит такую же схему — Artificial Intelligence Deployment Platform: централизованный хаб принимает снимки, маршрутизирует их к подходящему ИИ-продукту и возвращает с разметкой. Разница в стадии: британская платформа — пилот, проверяющий гипотезу, что централизация ускорит внедрение. У нас обработано свыше 16 млн исследований, ежемесячно - больше миллиона.

В 2024-м NHS отдала £216 млн на аутсорсинг чтение снимков частным компаниям. Барьеры рентгенологи характеризуют: нет доказательств работы алгоритма; сложности с обращением данных; интеграция с ИТ; нет денег. Каждый из пунктов — плата посреднику. У государства, которое работает напрямую, этой статьи расходов нет.

ИИ не заменяет врача, а «помогает» ему — это обязательная формулировка: сервисы зарегистрированы как медицинские изделия.

Массовый скрининг — самый объёмный и рутинный слой работы, и рентгенологи прямо названы в дефицитных специальностях государственных учреждений регионов. Алгоритм закрывает физическое отсутствие людей при обязательных сверху объёмах. Это звучит менее нарядно, чем «передовые цифровые решения», зато важнее на практике.

Специалисты московского Центра диагностики и телемедицины апробировали больше 70 ИИ-сервисов. К работе допущены 18.

Городское учреждение департамента здравоохранения Москвы фактически фильтрует технологии для 74 других субъектов. Формально это следствие поручения Президента 2024 года об открытии платформы регионам, по существу — субъект федерации исполняет федеральную функцию отбора медизделий. Стандарт МФЦ регион мог принять и переделать под себя. Список из 18 сервисов переделать нельзя, можно только подключиться.

Побочный продукт работы важнее самой услуги: сложился архив — 16 млн исследований в едином формате, снятых на технике разных поколений, в 75 регионах с разными профилями заболеваемости, размеченных и проверенных по одной методике.

Такого архива нет ни у кого на Западе. Там, где данные - предмет торговли, они не собираются в одно место. Каждая больница, сеть, вендор держит свою долю. Консолидировать значит выкупить, а цена больше, чем готов заплатить любой участник, включая государство. Tempus и Paige собрали 40 млн клинических записей через четыре с половиной тысячи интеграций: покупкой, годами и по частям. У нас архив образовался сам, как побочный эффект производства.

Отсюда самое интересное. Архив собран, лежит в одних руках.

Схема напрашивается простая. Разработчик получает доступ к данным, а взамен готовый сервис возвращается на платформу и работает в государственных клиниках. Разработчик выигрывает: таких данных ему больше взять негде. Регионы выигрывают: сервисов на платформе становится больше. И человек, чей снимок обучил модель, получает обратно результат, а не счёт за подписку.

Сейчас на платформе 18 сервисов из 70 проверенных. Данных хватит, чтобы это число выросло в разы, и каждый следующий будет обучен на российских снимках, а не на чужих открытых наборах.

Та же логика дальше работает не только в медицине. Транспорт, образование, городское хозяйство - везде, где государство оказывает массовую услугу, у него по ходу дела накапливается корпус данных, которого нет ни у кого. Медицина просто первая дошла до момента, когда этим можно распорядиться.

Собянин 6 лет назад начинал с эксперимента по компьютерному зрению в лучевой диагностике. Получилась национальная инфраструктура и попутно самая большая в стране база медицинских изображений. Второе окажется не менее ценным, чем первое.

Государство как бесплатный сервис
27 июля 2010 года вступил в силу 210-ФЗ об организации предоставления госуслуг. Сегодня у сотрудников центров «Мои документы» профессиональный праздник, шестнадцатый по счёту. За шестнадцать лет выросло поколение, для которого поход в госучреждение не связан с унижением. С праздником тех, кто сидит по ту сторону стойки.
Дата служебная — годовщина закона. Но за ней стоит сюжет, который у нас обсуждают куда меньше, чем он того стоит.

Теория
Писал об этом подробно в статье, за которую меня немало клевали эмигранты-либералы, объявив чуть ли не идеологом «цифрового тоталитаризма». Коротко.
Западная дискуссия о цифровизации построена на противопоставлении свободы и контроля. Рамка скрывает простой факт: издержки цифрового контроля граждане несут в обеих системах, а выгоды распределены неравномерно. Житель Лондона платит за удобство той же приватностью, что житель Москвы. Google знает о нём не меньше, чем городские сервисы знают о москвиче. Разница в том, что западный пользователь платит корпорациям за то, что здесь государство предоставляет бесплатно и лучше по качеству.

Шошана Зубофф в «Надзорном капитализме» описала корпоративную добычу данных точно, но видит только два варианта: корпоративный контроль и возврат к доинтернетному капитализму. Третий вариант она не рассматривает: когда данные собирает государство напрямую, без посредника, и рассчитывается с человеком сервисом.

Здесь коренится «цифровая легитимность» России или Китая: контроль конвертируется в принятие и поддержку через качество услуг. Это заметно каждому, кто записывается к врачу в приложении.

Мегаполис как источник решений
О больших городах говорят как об источнике денег. Вторая их работа менее заметна: придумывать и обкатывать решения, которые потом можно повторить там, где не хватит ни бюджета, ни компетенции придумать самим.

Москва такое решение сделала из госуслуг. Приёмные отдельных ведомств собрали в одну сеть с общим стандартом. Дальше стандарт пошёл вглубь: около трёх тысяч сотрудников «Моих документов» сегодня работают администраторами в 460 зданиях поликлиник и больниц, восемьдесят помогают оформлять документы новорождённых прямо в роддомах. Опыт передают регионам через Академию искреннего сервиса, в этом году Москва принимала Всероссийский форум МФЦ.
Работает ли масштабирование, проверяется не в Москве.

Благовещенск
Был на прошлой неделе, зашёл в «Мои Документы» на Амурской. Электронная очередь, пятнадцать минут, документ на руках.
Интереснее другое: в том же здании сидит центр «Мой бизнес». Регистрация ИП и ООО, льготные займы, поддержка экспорта — до Китая через реку, — кластеры по сельскому хозяйству и туризму, бизнес-омбудсмен. Деловое пространство, которым предприниматели пользуются бесплатно.
Человек приходит за справкой, а выходит с пониманием, где взять деньги на пекарню. Московский стандарт тут не скопировали, а достроили под свою задачу. Так работает правильное масштабирование.
Что из этого следует
Цифровизацию принято объяснять избавлением от бюрократии. Верно, но это первый слой.
Второй — общий стандарт по стране. Охват населения услугами МФЦ превысил 99%. В Тынде услугу получают по тем же правилам, что в Москве. Для страны такого размера единая процедура обращения государства с человеком значит больше, чем принято думать.
Цифровизация это прежде всего победа над географией. А потом уже все остальное.

⚽ Спорт всегда был политикой, и ложь, будто это не так, стоит в ряду тех неправд, что разрушают институты изнутри. МОК вернул российских спортсменов, футбол - самый популярный вид спорта - с подачи еропейской конфедерации в тот же день ответил отказом. Одно событие, две организации, два противоположных решения. Общего правила, которое сработало бы одинаково для всех, в природе нет.

Формулу "спорт вне политики" всегда произносит тот, кому нынешний расклад выгоден. В 2022-м эти же организации вводили отстранение и называли это принципом. В 2026-м снимают и снова называют принципом. Сам принцип не сдвинулся ни разу, сдвигалось направление, в котором им удобно пользоваться.

Российское Минспорта сделало ровно то, что вообще решается на его уровне, и сделало чисто. МОК дали юридическую возможность отменить своё решение, не признавая его политическим. Следом восстановили членство ОКР, отменили унизительные проверки на нейтральность, добились отзыва рекомендаций федерациям, вернули кучу видов спорта и право проводить турниры дома. Дегтярёв забрал всё, что забиралось наличными инструментами, и не стал тратить ресурс на то, что этими инструментами не берётся. По совокупности это самый результативный министр спорта за историю страны.

Но ключ не в министре. Ключ в политике. Весь этот максимум не выведет "Спартак" на поле против "Барселоны". Футбол устроен иначе. Это очные пары, и любой соперник имеет право не выйти на газон. Пока половина Европы обещают бойкот, ни один министр, будь он трижды эффективен, дверь не откроет. Ключ от неё лежит не в Лозанне и не на Лужнецкой набережной. Он в других кабинетах.

Личное, чтобы потом не возвращаться. Молодым вихрастым пареньком я был президентом футбольного клуба на Дальнем Востоке и носился по молодости и глупости с "идеями", как сделать нашу "Вторую лигу. Зона Восток" чем-то инвестиционно привлекательным. Предлагал простую вещь: разделить ФФР на европейскую и азиатскую половины, чтобы клубы Дальнего Востока и Сибири играли в азиатских кубках по географии и по здравому смыслу. Дошёл с этим до тогдашнего руководства федерации. Мне с презрительной ухмылкой сказали, что я идиот. Это было единственным аргументом в ответ на мой тезис, что одна страна может иметь хоть четыре футбольных ассоциации, как Великобритания, например. Сегодня - после решения МОК - наличие двух федераций футбола нам бы очень помогло.

Прошло время, наверное дюжина дальневосточных клубов умерло (включая мой "Амур-2010"), российский футбол оказался заперт в УЕФА, единственной конфедерации, где к нему относятся хуже всех, без единого запасного выхода. Была бы половина в Азии, была бы открытая дверь. "Барселоны" за ней нет, зато есть Роналду, Шанхай и ОАЭ, есть сборная Узбекистана и Китая, есть живой футбол вместо карантина. Идиот читал карту. Профессионалы читали меню в доме приемов исполкома УЕФА.

Отсюда и начинается взрослый разговор без нытья про двойные стандарты. Возвращение в европейский футбол означает вещь, которую вслух не проговаривают. Каждый ваш ПСЖ приходит в комплекте с "Жальгирисом". Играете ли вы в Лиге чемпионов, решает по большому счёту не великая федерация, а прибалтийская ассоциация. Голос Литвы весит здесь ровно столько, сколько голос Испании. И вопрос стоит простой, как яйцо. Готовы ли мы ждать "Реала", понимая, что путь к нему идет через согласие всех "Жальгирисов" и "Легий" Европы, ждать ровно столько, сколько им – в Варшаве и Вильнюсе - будет угодно. Или не готовы. Готовы ли мы к реализму все вместе, включая владельцев клубов.

Если не готовы ждать и Роналду для нас ок, просто скажите Дегтяреву. Он все сделает.

🗓28 июня выстрел в Сараеве был "политическим высказыванием". "Младобосния" выросла из традиции, у которой для такого было имя "propaganda par le fait", пропаганда действием: поступок громче памфлета, пуля – лучшая реплика для тех, кто газет не читает. Принцип стрелял, не чтобы устранить Франца Фердинанда (наследник с его федералистскими проектами южным славянам был скорее полезен), а чтобы сказать.
Дальше лето заливает текстом. Ультиматум 23 июля, составленный так, чтобы его нельзя было принять. Примирительный сербский ответ, которого никто не прочел. Телеграммы "Вилли — Ники", в которых два монарха отговаривают друг друга от того, что уже катится. Манифесты, ноты, мобилизации. Потом пошли поезда по расписанию, и сказанное стало невозможно отозвать.

И посреди этого грохота тихая, почти интимная точка, которую обычно проскакивают. Умирая, Фердинанд говорит жене: "Останься ради детей". Главное политическое высказывание столетия сваливается в шёпот мужа над умирающей женой.

Французы не могли выговорить немецкое Hartmannswillerkopf – гора в Вогезах, доминирующая высота над рейнской долиной в Южном Эльзасе, и переименовали гору в Вьей-Арман, "старого Армана". Второе имя старого Армана: людоед.
Людоед ел четыре года на одном месте. Войну проговаривают как движение: планы, прорывы, фронты на карте. Тут не двигалось ничего. Вершину перемалывали, борясь год за годом за одну и ту же гранитную площадку, с которой видно Рейн. Место без движения не порождает рассказа - повествованию нужно куда-то идти, а тут некуда.

На первой линии разговаривать было нельзя: окопы прорублены в скале так близко, что голос выдавал. Аристотелевский человек политичен потому, что у него logos, он говорит, а здесь, в самой плотной толпе, какая бывает, речь под страхом смерти. Остаётся шёпот, молитва, ругань сквозь зубы. Человек пришёл сюда говорящим, его привела лавина говорения лета 14-го, а субъектом стала гора. Она ест, человек тут корм.

Я был там. Больше века прошло с тех событий, а земля не заросла: воронки, осыпавшийся бетон, рваный камень, под ногами изжёванная порода. Людоед сыт, война кончилась четыре поколения назад, а тело горы не заживает. Такое я видел еще лишь однажды - на Невском пятачке. Клочок земли, который грызли годами, и та же земля до сих пор: металл, кость, не так растущая трава.

Вальтер Беньямин заметил: люди возвращались с фронта не богаче опытом, а немее. Война, рождённая из избытка речи, отняла у поколения способность свой опыт выговорить в послевоенном отвращении к большим словам. "Слава" и "честь" возвращаются в нормальный язык только через 20-25 лет после большой войны.

Конфискованный логос возвращается быстрее, потопом. В 17-м говорили все и без перерыва. Солдат, которому в траншее голос грозил смертью, теперь сутками говорит в Совете. 9 ноября 1918 в Берлине республику провозглашают дважды, с двух балконов наперегонки Шейдеман от Рейхстага, Либкнехт от Дворца. Важно, откуда теперь течёт речь: летом четырнадцатого она принадлежала канцеляриям и монархам, теперь ей владеют те, кого не дожевали.

Спазм на то и спазм. Поток быстро сужается обратно к одному голосу: ЧК, "кто не с нами", сожженная Смирна, "хрустальная ночь". Немой солдат становится говорящим политиком и проговаривает свою боль и потерю для других предлагая трибунал. "Я молчал и тебе придется".  В самих революциях Интербеллума как высказываниях, которые претендовали быть
"последним словом", узнаётся Принцип: выстрел, отменяющий возражение.

Говорение, молчание, говорение, рождающее новое молчание. Это не эпохи подряд, это одна судорога дыхательной мышцы политики времен технологической трансформации Модерна - перебор воздуха, удушье, снова перебор, - прервавшая дыхание многих.

🥳🎂Сегодня у меня день рождения - поневоле думаешь о том, что изменилось за время жизни. Я родился и вырос в Москве, в Сокольниках. Бабушка с дедушкой жили на Парке культуры, и "от Сокольников до Парка на метро" — маршрут всего моего детства.

🚇 Метро я любил и знал наизусть: мог перечислить станции любой ветки, не глядя на схему. И гордился тем, что жизнь моя связана с маршрутом, с которого метро начиналось в 30-х.

😵‍💫Сейчас я схему метро не узнаю. Незнакомы уже не станции, а целые линии. Тот, кто помнил систему наизусть, сегодня в ней бы заблудился.

Недавно я с некоторым трепетом впервые проехал через "Сокольники" на БКЛ. Для меня, выросшего в "осьминоге"🐙, где из района в район едут через центр, было крайне неожиданно, что родная станция стала пересадочной — точкой входа не на одну ветку, а в целое новое кольцо.

🗺Европа сейчас пытается сделать то, что Москва уже сделала.
🇫🇷Grand Paris Express — крупнейший транспортный проект в истории Европы: 200 км и 68 новых станций, бюджет около €36 млрд. Стартовали в 2015-м, обещали к 2030-му, сроки уехали к 2031 году, а ключевой участок Line 15 South сдвинулся с 2020-го на 2027-й. И самое показательное: эта же парижская линия 15 (около 75 км) должна примерно к 2030 году обойти московскую Большую кольцевую — сегодня самую длинную кольцевую линию метро в мире, обогнавшую прежнего рекордсмена, десятую линию пекинского метро (57,88 км). Париж только подъезжает туда, где Москва уже стоит.

🇬🇧В Лондоне Elizabeth line добавляет станции и км с многолетним переносом сроков и кратным перерасходом.

🗽А Нью-Йорк держит антирекорд: две последние ветки обошлись примерно в $1,3 и $1,6 млрд за километр при мировой медиане около $220 млн — в 20 раз дороже, чем в Сеуле. При этом московское метро — самое загруженное в Европе, парижское идёт вторым.

Дело не в том, что у нас длиннее 😉. Планы есть и были у всех: RER в Париже задумали в 1930-х, БКЛ — в 1947-м, второе кольцо — в 1970-х. Отличие в том, кто свои планы достраивает, а не переносит по десять раз.

За счёт чего это получилось
✅Стройка идёт непрерывно — не "запустили-заморозили", а постоянно, годами, без пауз. Та же логика, что у Китая. Управление собрано в один контур (заказчик и подрядчик), а не размазано по агентствам, на чём буксуют Нью-Йорк и Лондон. Транспорт держат как приоритет с быстрой отдачей: на каждый бюджетный рубль, вложенный в БКЛ, приходится около семи рублей инвестиций. Подвижной состав — свой. И стройку не бросают даже в тощие по доходам годы: когда город оптимизирует бюджет, метро и реновация остаются в защищённых статьях.

Философия в основе
1⃣ 🕸Переход от "осьминога" к сети. Тот самый 🐙, в котором я вырос, устроен центростремительно: радиусы сходятся в ядре, и чтобы попасть в соседний район, едешь через центр. Москва добавила кольца и диаметры — теперь из района в район можно ехать напрямую, а Сокольники из конечной точки одной ветки превращаются в узел. Это ровно то, что называют полицентричной сетью.

2⃣ ⏱Настоящий продукт — это время, а не километры. Главная цифра всей стройки не про длину линий: вдвое меньше людей тратит на дорогу больше часа. Транспортная политика — это перераспределение времени и доступа к городу. Люди получают не "станцию у дома", а другой масштаб жизни.

3⃣ 🏗🛤Самое глубокое. Город держится на движении. Это не здания, а связи между ними: работа, семья, возможности — всё едет по транспортному каркасу. Поэтому каркас строят первым, даже когда это дорого и долго, потому что без него не работает ничего остального.

🎁Так что я рад, что больше не читаю схему московского метро наизусть. Дело не в памяти, дело в том, как сильно вырос город за одну жизнь.

Сечин (в докладе на ПМЭФ недавнем) и Маск в выступлениях последнего года проводят очень похожие и вполне претендующие на новую идеологию линии. Назову её "энергетическим материализмом". Сама себя она зовёт проще - реализмом.

Буквально: Реальна только реальность. Энергия и есть настоящая валюта, деньги печатают, а энергию нет.

1⃣ Экономика физична. Богатство создается способностью совершать работу: двигать массу, греть, гнать ток, кормить. Деньги, кредит, капитализация, бренд, "интеллект" - претензия на эту способность. Когда претензия расходится с базой, побеждает база.

2⃣ Энергия - основание оснований. Любое превращение вещества стоит энергии, поэтому главный предел любой экономики - доступ к полезной энергии. Силу страны честнее мерить тем, что она способна запитать, а не тем сколько ее активы стоят на биржах.

3⃣ Нарратив реален, но он не "база". История, вера, рыночные оценки, идеологии двигают людей и капитал. Но это претензии, которые меряются физикой, а те, что не проверяются ей - обваливаются. Зелёный переход был нарративом. Бум ИИ - нарратив. Доллар - нарратив. Реалист проверяет каждый нарратив джоулями и тоннами.

4⃣ Кто на базе. Не у кого красивее история, выше оценка, заразительнее идеология, а кто на деле добывает, двигает и применяет энергию и вещество. В столкновении системы, богатой нарративом с системой, плотной физически, ставь на физику в средне- и долгосрочной перспективе.

5⃣ Вера необязательна. Не нужно верить в технологию, валюту или идею, чтобы ее использовать в своих интересах, нужно верно прочесть реальность. Реалист благоговеет перед реальностью и презирает рассказы о ней. Профану нужна вера, реалисту хватает зрения.

В первых пяти пунктах Маск и Сечин неразличимы. Дальше – расхождения.

6⃣ Вопрос предела энергии. Предел энергии-в-принципе невообразимо далёк: солнце за час даёт больше, чем человечество тратит за год. Предел реального развёртывания энергетической инфраструктуры мягкий и отступающий: упираешься в темп стройки и ограничения сети. Предел конкретных веществ близкий и жёсткий: медь, литий, вода, редкоземы. Маск смотрит на энергию-в-принципе и видит изобилие. Сечин смотрит на вещество и видит дефицит. Содержание ближайшего полувека - гонка между возможностями производить энергию и невозможностью это обеспечить материально.

7⃣ Вопрос господства. Оно достаётся не тому, у кого больше вещества, а тому, кто держит место, через которое вещество обязано пройти. Энергия и материя рассеяны; власть - узкая точка, где рассеянное сходится. Пролив, передел руды, стандарт, сеть. Экономика физична, но власть над ней живёт в горлышках потока. У Византии это был Босфор. Сейчас горло переехало с источника энергии на машину, которая делает из энергии мощность, и это горло теперь не только находят, но и строят. Так Китай построил узел, через который идёт чужой энергопереход – от солнечных панелей до редкоземельных материалов.

Доктрина сильна. Физика действительно связывает, нарратив действительно однажды платит по счёту. Но у реализма есть фирменная проблема. Он путает "в конечном счёте физическое" с "уже определяемым физикой". Доллар "всего лишь" рассказ, но сегодня он по счёту не платит. Церковь пережила все энергоуклады. И люди, десятилетиями обещающими крах доллара, и Маск с его "деньги исчезнут как понятие", одинаково переоценивают скорость, с какой физика отменяет историю.

Чтобы поднять физическую базу - построить АЭС или удержать сырьевую позицию, нужно ровно то, что доктрина зовёт пеной: капитал, легитимность, вера. Так что к реалистической концепции просится второй слой. Да, физика ставит стены возможного, её не переучредишь. Но "комната" внутри стен так велика, что внутри неё почти всё, что важно на человеческом веку. И тут, внутри решает институт, нарратив, вера. Буквально не "или или", а "и – и".

Вчерашние колонка Татьяны Ким (WB) в Ъ об экономике доверия и ее же панель на ПМЭФ о платформенном суверенитете дают общий сюжет. Крупные платформы перестают доказывать свою полезность потребителю и начинают формулировать предложение государству.
Идея обменять масштаб на статус, сыграть роль не объекта регулирования, а партнёра и стратегического актива. Имеет смысл разобрать, из чего это предложение складывается и где у него слабые швы. Колонка регистра не скрывает: платформенная экономика названа в ней «лучшим, что могло случиться с нами», а создание экономики доверия — «не социальной или этической задачей, а вопросом огромного экономического роста». Буквально деловая оферта, а не манифест:

1⃣ Эффективность и доверие. Базовый тезис: платформа снижает транзакционные издержки, повышая доверие между незнакомыми сторонами, а это конвертируется в рост. В колонке: «Доверие — это новая нефть экономики, а цифровые платформы — инструмент её добычи», а сама платформа объявлена главным архитектором доверия. За тезисом стоят и цифры, прозвучавшие на панели: более 8 млн квадратных метров логистики, около 230 тысяч пунктов выдачи, 13,2 трлн рублей оборота электронной торговли и порядка 21,5% всей розницы. Уязвимость: Эффект подаётся как чистый, замещение традиционной розницы и распределение выигрыша между платформой и участниками в предложении не посчитаны.

2⃣ Суверенитет. Россия названа одной из немногих стран со своими конкурентоспособными платформами, наряду с США и Китаем, причём не догоняющей, а находящейся в паритете. Уязвимость: рамка суверенитета работает в обе стороны — стратегические активы государство склонно контролировать, а не только защищать.

3⃣ Несырьевой экспорт и мягкая сила. Платформа предлагается как канал вывода российских производителей вовне и инструмент влияния: «Одно окно» РЭЦ, выход в Африку, поставки российских товаров в Китай, перспектива Глобального Юга. Уязвимость: трансграничный электронный документооборот и межправсоглашения — это то, что платформа просит у государства просит. Часть предложения по факту является запросом.

4⃣ Регионы и занятость. Платформа описывается как механизм развития территорий: региональные бренды, витрины «Сделано в…», рабочие места, возврат экономической активности в малые города. Колонка называет это «эффектом кругов на воде»: на доходах платформенных занятых, по её формулировке, вырастает «второй слой» предпринимательства, который реинвестируется в регион. Уязвимость: характер занятости (склад, пункты выдачи) и устойчивость этого «второго слоя» в предложении не раскрываются.

5⃣ Связность страны. Самый сильный политически пункт прозвучал на панели: маркетплейсы «цементируют» единый рынок и снимают экономическую обособленность регионов, работая против центробежных тенденций. Уязвимость: этот же тезис переводит предложение в регистр безопасности и территориальной целостности, а это поднимает ставку. Чем важнее платформа политически, тем меньше резона оставлять её вне контроля.

Есть и еще один важный момент: Асимметрия сделки. Платформы просят статус института - защиту, право на язык суверенитета при самоописании, доступ на внешний рынок через государство, но у полноценных институтов есть и обязанности: недискриминация, пределы комиссий, ограничения приоритезации собственного товара. Чем убедительнее доказано, что платформа есть системная инфраструктура, тем прочнее основание регулировать её как инфраструктуру. А платформы именно с этим подходом и не согласны.

Предложение сделано всерьёз и на высоком уровне, и государство может принять его в двух режимах:
1⃣ «партнерский». Статус института вместе с обязательствами.
2⃣ «покровительство». Защита в обмен на лояльность и управляемость.

Какой режим реализуется, зависит не от качества риторики, а от того, чью цену государство в итоге примет - платформ или затронутых ими сторон (банки, розница и т.д.). Пока на столе лежит оферта платформ. Торг начнётся, когда к столу сядут остальные.

Мировой рынок видеоигр — это около $197 млрд в 2025 году и примерно 3,6 млрд игроков, почти 1/2 человечества. По деньгам это одна из крупнейших индустрий развлечений на планете — больше мирового кинопроката. И это давно не "игрушки": это рынок интеллектуальной собственности, технологий и экспорта.

Российский геймдев в этой картине существовал всегда, спасибо сильной программистской и математической школе. Первый по-настоящему глобальный игровой феномен, тетрис, вообще вышел из СССР. Талант был. Проблема была в другом: страна десятилетиями экспортировала не продукты, а людей. Студии переезжали, разработчики уходили на аутсорс и делали топовые западные тайтлы под чужими брендами, авторы уезжали. Тот же тетрис принёс автору деньги спустя годы и совсем не там, где был придуман.

Что экспортировать в креативной экономике - вопрос вопросов. Вывезти программиста или студию легко. Продать миру именно продукт - игру со своим брендом, сюжетом, узнаваемым лицом - задача на порядок сложнее. История эта не про код, а про культуру, вкус и интеллектуальную собственность.

Поэтому то, что происходит вокруг проекта Московского кластера видеоигр, мне интересно. Слежу я за этим давно, потому что сам играю в компьютерные игры и знаю его как покупатель, видевший сотни релизов.

В Москве сосредоточено 45% российских игровых компаний и почти половина специалистов сферы, а выручка московского геймдева за 2024 год — 104 млрд рублей, больше половины всего рынка страны. В 2025-м студии при поддержке города заключили 36 экспортных контрактов на сумму свыше миллиарда рублей.
Под это построена инфраструктура - кластер в "Сколково", открытый мэром в ноябре 2025-го: полный цикл от идеи до релиза, самый большой экран в стране, мокап-студия, киберарена, льготы. Сейчас там почти 170 проектов в работе.

Есть вещи на культурном коде — "Киберслав" в славянском фэнтези, сказочная "Царевна", "Разведка 1944" про Великую Отечественную. А есть то, что продаётся на экспорт именно потому, что оно небанальное: вроде шутера GRIMPS с монстрами в узнаваемой Москве.

И ровно здесь начинается то, о чём в пресс-релизах не пишут. Главная уязвимость политического свойства. Представьте: GRIMPS выходит, по московским улицам в нём бродят твари — и условный депутат заявляет, что чудовищам в городе Парада Победы не место. Дальше по накатанной: заголовок, запрос "на чьи деньги сделано", требование лишить студию резидентства и переписать игру под "правильные ценности". Я этот заголовок почти вижу.

Это постоянный фон. Хороший культурный продукт всегда заметен и  неоднозначен, поэтому его легко назначить мишенью — "оскорбление", "растление", "неуважение к памяти". И закономерность жёсткая: чем успешнее игра продаётся за границей, тем выше шанс, что внутри кто-то построит на ней свою повестку.

Поэтому функция города тут далеко не только витрина: фестивали в Сан-Паулу и Сеуле, инвестиции, аренда, площадки. Есть вторая функция, без которой первая не работает, защита. Готовность администрации удержать панику в рамках, не дать одному выступлению стать кампанией и публично объяснить, что хоррор - жанр, а не идеологическая диверсия. Не снимать поддержку по первому требованию и не переписывать чужие игры в ручном режиме.

Тут мяч на стороне Собянина. Он понимает суть современной экономики, а она давно держится не только на стройке и сырье. Она про талант, креативный экспорт и внимание аудитории. Игровая студия в этой логике — такой же экономический актив, как завод, только легче в вывозе за рубеж. И относится к ней имеет смысл как к отрасли, в которую вкладываются и которую прикрывают. Это редкое для управленца качество — видеть деньги и стратегию там, где другие видят развлечение для подростков. И оно у мэра есть.

Вчера Абелардо де ла Эсприэлья по прозвищу "Эль Тигре" выиграл первый тур президентских выборов в Колумбии: Иван Сепеда, наследник уходящего левого президента Густаво Петро, второй. Разрыв около 600 тысяч. Второй тур 21 июня.

5 вещей, которые в горячих разборах проскакивают мимо.

1⃣ Палома Валенсия — первая женщина, выигравшая праймериз "Демократического центра", партии Альваро Урибе, двадцать лет бывшей хребтом колумбийской правых. Официальный наследник урибизма собрал меньше 7%. Почему? в 2025-м убит Мигель Урибе Турбай, кандидат в президенты и эмоциональный лидер правых. Его смерть открыла ящик Пандоры, кампания шла на фоне убийства журналиста, расстрела двух работников штаба Эсприэльи и 48 массовых убийств за четыре месяца. Страх искал самого громкого ястреба, и интеллигентная Валенсия на эту роль не годилась. Бренд урибизма целиком перетёк к адвокату без партии.  Партийная правая политика умерла, уцелело только её настроение.

2⃣ Эсприэлья — костеньо из Барранкильи (costeño — житель карибского побережья). Экспрессивная карибская культура в противовес более сдержанному андскому стилю Боготы и Медельина. Его громкий конфронтационный стиль — часть этого типажа. И при этом его родное Атлантическое побережье проголосовало за Сепеду. Кандидат с яркой идентичностью проиграл свой регион.  Региональная логика выборов уступает место классово-идеологической: бедная периферия и образованная столица налево, предпринимательские и экономически активные зоны направо.

3⃣ Аналитики звали Эсприэлью бумажным тигром: медийный пузырь без партийной инфраструктуры и машины, который должен был выдохнуться. Он выиграл первый тур на чистой алгоритмической медийности. За Сепедой — "Пакто Историко": профсоюзы и государственный аппарат, умеющий приводить людей на участки руками, а не алгоритмом. Во втором туре, где всё решает явка, это оружие работает на полную. Возьмёт Тигр и второй тур - похоронит подход "партийная инфраструктура и полевая работа решает всё". Не возьмёт — шестисоттысячный отрыв на медийной волне испаряется при встрече с организованной мобилизацией.

4⃣ У алгоритма есть условие - он не делает вирусность из ничего, он разгоняет контент, у которого она уже есть. Ему нужен субстрат: яркость, конфликт, скандал, тело. Соберите под Сепеду или Валенсию все бигтехи мира — не выйдет ничего, потому что зануде нечего скармливать ленте. Эсприэлья со своими музыкальными клипами, оскорблениями журналистов и показным мачизмом — идеальное сырьё для разгона. Вывод неприятный для всего политического класса: технологическое чудо доступно не каждому, ему нужен политик особой породы.

5⃣ Тут же - катастрофа социологии.
"Тигра" ждали в коридоре 25–30%, он взял 43,7%. Катастрофу Паломы такого масштаба (меньше 7%) не предсказывал никто. Так не ошибаются, так не успевают. Опросная индустрия настроена на избирателя, который определяется неделями и мобилизуется машиной. Медиа-нативный избиратель собирается лавиной за последние буквально часы, и цикл опроса её физически не догоняет. Плюсом - социально-приемлемые ответы: сказать социологу, что идёшь за человеком, показывающим на ширинку в ответ на вопрос о женском электорате, социально дорого. Опросы аккуратно замерили состояние, которого к воскресенью уже не было. Держим это в голове, когда выйдут первые цифры по второму туру.
Где развернется интереснейшая битва "партийная машина" vs алгоритмы.

Почти неделю с нарастающим недоумением читал комментарии к папской "энциклике про искусственный интеллект": "Папа велел разоружить ИИ", "Папа против биг-теха", "на презентации был человек из Anthropic". Очевидно, документ за пределами пресс-релизов мало кто читал, хотя стоило бы.

1⃣ Вся социальная доктрина католической церкви от Льва XIII стояла на молчаливой схеме: есть капитал, есть труд, есть государство-арбитр, к которому можно апеллировать в интересах гармонизации противоречий. Лев XIV эту схему хоронит прямым текстом. В 71 параграфе: высший уровень в цифровом мире - не государство, а крупные технологические игроки, осуществляющие фактическую власть над условиями повседневной жизни. На вершине частный актор без обязанности перед общим благом и без механизма подотчётности. Комментаторы прочли это как жалобу на корпорации. Это не жалоба. Это признание, что арбитра больше нет, сделанное институтом арбитража так то.

2⃣ Параграф 98. Современные системы ИИ "скорее выращиваются, чем строятся". Разработчики создают рамку, внутри которой интеллект растёт, и внутренние процессы этих систем неизвестны даже их создателям. Из этого Лев делает ход, который для богословского жанра серьёзнее, чем кажется: раз артефакт непрозрачен даже автору, ответственность переносится с использования на проектирование. Вопрос "хорошо ли мы это применяем" заменяется вопросом "кто ответственен за критерии проекта".

3⃣ "Разоружить" прочли буквально, как про автономное оружие. В параграфе 110 сказано другое: разоружить ИИ значит освободить его от логики вооружённой конкуренции, которая сегодня не военная, а экономическая и когнитивная. Гонка за всё более мощными алгоритмами и большими датасетами ради коммерческого и геополитического доминирования. И тут же отрицание императива Долины, состоящего в том что техническая мощь автоматически даёт право управлять. Там - способность построить приравнена к праву устанавливать правила. Папа против.

4⃣ Параграф 106 легитимирует замедление как позицию. Призыв к более медленному темпу внедрения ИИ Лев отдельно оговаривает: это не противодействие прогрессу, а ответственность. Тезис неудобный: между скоростью технического роста и медленным созреванием норм, институтов и самого общественного осознания есть разрыв, и закрывать его надо не ускорением второго, а торможением первого. Иногда правильно притормозить, и это не трусость перед будущим.

5⃣ §§ 67 и 108 заводят данные, алгоритмы и обучающие корпуса под старейший принцип доктрины про всеобщее назначение благ, где у Отцов Церкви частная собственность никогда не была абсолютной. Прямая формулировка: собственность на данные не может оставаться исключительно в частных руках, данные есть продукт многих и должны управляться как общее благо.

6⃣ §109 про скрытых, часто эксплуатируемых работников, поддерживающих алгоритмические системы. Разметчики, модераторы, кликворкеры. Единственное место, где их хоть кто-то заметил кроме таблоидных статей "кенийских тестировщиков заставляют смотреть порно, на котором учат ИИ". Не уволенные автоматизацией, которых обсуждают все, а невидимый труд внутри самой машины.

Раздражение "технооптимистов" объяснимо, если читать энциклику не как памфлет про роботов. Антропологическое ядро документа прямо противоречит базе. Лев пишет, что строить ради общего блага значит принимать пределы и слабость человека, не считая их ошибкой, подлежащей исправлению. Для проектов, чья религия — преодоление конечности, смерти и биологического предела - это отрицание главного.

Вот и различие Льва с предшественником Франциском. Тот спрашивал: справедливо ли это распределено и бережём ли мы общий дом. Лев спрашивает: кто здесь автор, кому он подотчётен и не присваивает ли он себе право быть Богом. Вопрос о власти и об идолопоклонстве. Образ Вавилонской башни против "восстановления Иерусалима", на котором держится весь текст, не про технологию. Он про того, кто и с какими идеями берётся "достроить до неба" и чьим именем списываются "необходимые жертвы".

Армянское радио спрашивают: правда ли, что академик Амбарцумян выиграл в лотерею десять тысяч рублей? Правда. Только не академик Амбарцумян, а кочегар Акопян. И не выиграл, а проиграл. И не в лотерею, а в карты. И не десять тысяч, а трешку.

Лучшее описание процесса современного "независимого расследования". Для создания ощущения героического срывания покровов используется пять основных технологий, все в комплексе обеспечивающие тот уровень доверия, который и нужен обществу с синдромом рассеянного внимания: "Похоже ж", "Чего нет то".

1⃣ Метаданные. "Нам в руки попал файл, и по свойствам он принадлежит Пиписькину". Поле "автор" в документе правится за секунду и без следов, кто угодно вписывает туда что угодно. Реальные метаданные человека могут быть и вовсе другие. Если файл при этом добыт взломом, цепочка хранения разорвана: никто не подтвердит, что свойства не проставили задним числом уже после получения. Метаданные годятся, когда файлы изымаются легально и это фиксируется. Доказательством авторства они не бывают никогда. Тот, кто предъявляет их как доказательство, либо не понимает, что такое метаданные, либо понимает слишком хорошо.

2⃣ Игры со временем. "Пиписькин работает в "Рогах и копытах", значит, имеет доступ, значит, данные его". Вся конструкция висит на одном глаголе. Сдвиньте его в прошедшее, "работал до 2015 года", и связь рвётся в основании. Доступ к массиву больше не следует из статуса. Зато устойчивым остаётся образ: "Пиписькин, контора, что-то плохое". Образ к временам глаголов нечувствителен, читатель запоминает именно его. Опровержение тайминга приходит позже и тише.

3⃣ Игры с адресатом. Переписку двух равных исполнителей переописывают как доклад наверх или команду вниз. Один и тот же текст обслуживает противоположные выводы, всё решает приписанное направление стрелки. "Доложил руководству" означает, что наверху знали и санкционировали. "Поступило указание" означает, что наверху инициировали. А кто кому начальник берётся из внешнего знания, которое читателю не показывают. Так из горизонтальной болтовни равных бесплатно добывается причастность первых лиц или доказательство преступного приказа.

4⃣ Игры со статусом документа. Самый прибыльный приём, бьёт по самому факту события. Бумагу о намерении выдают за свидетельство свершившегося. Проект, заявка, "предлагается" , "потребуется" переописываются в изъявительное прошедшее: "потрачено", "сделано". План всегда крупнее результата, в проекте рисуют максимум. Выдав план за факт, получаешь готовую инфляцию масштаба, и притом "подтверждённую документом". Проверяется одним вопросом: где парная бумага-замыкание? Смете положен акт, проекту отчёт о реализации. Если предъявлена только левая половина, а правую дорисовали слова "расследователя" - вранье.

5⃣ Вывод, который надо доказывать, превращается в преамбулу. Это объединяет предыдущие четыре. Спорное утверждение, которое следовало бы доказывать в выводе, тихо переносят в посылку и подают фоном, как данность. "Широко известно, что Пиписькин курировал направление рогов в "Рогах и копытах", и дальше из этого "известно" строится вся цепочка, хотя само "курировал" никто не доказал. Читатель проглатывает преамбулу не глядя: спорят ведь о выводе, а не о фоне. Доказывать аксиому не нужно, её достаточно произнести уверенным тоном в первом абзаце. Ловится только рамка, которую авторы оставляют за кадром. Проверять надо не только байты (а во время ИИ фальсификация документа на 20 страниц стоит столько сколько электричество за 2 минуты), а четыре вещи: время глагола, атрибуция статуса, направление информации и наклонение документа.

И отдельный вопрос, на котором сыпется большинство таких материалов: уберите документ, выдаваемый за "слив со стола огого кого" целиком. Что останется? Если самостоятельная конструкция из независимых, проверяемых посторонними руками источников (воспроизводимость так называемая в науке), материал серьёзный. Если без файла рассыпается всё, кроме нарратива, то все, как всегда.

Гегель: "если факты не соответствуют теории тем хуже для фактов". Сегодня это рабочий принцип чуть менее чем всех управленческих систем.
В очередной раз получил втык за сбывшийся прогноз.
— Я ведь предупреждал и объяснял почему.
— Надо не умничать, а стараться лучше, чтобы KPI достичь.
Абсолютная норма целого слоя.
Старая школа от прусского Генштаба до американских корпораций середины XX в. исходила из первичности реальности, а задача управления виделась в том, чтобы привести план в соответствие с ней. Управленец, игнорирующий данные, противоречащие плану, считался плохим менеджером.
Современная логика инвертировала иерархию. Реальность теперь переменная, которую должен подстроить под себя план. Данные не соответствуют KPI? Проблема в данных или способе измерения. Избиратели голосуют не так? Рейтинги не на высоте? Проблема не в политике, а в дезинформации, в искажениях, "вбросах" и "посевах".
Усиливающих контуров несколько.
Метрический. KPI задумывались как способ привязать решения к фактам, но превратились в противоположность. Закон Гудхарта: когда метрика становится целью, она перестаёт быть мерой. А дальше - метрика становится определением реальности.
Нарративный. В эпоху непрерывной коммуникации управление - это управление восприятием. Лидер, признавший ошибку, теряет рейтинг быстрее, чем лидер, удваивающий ставку на провальную стратегию. Рациональная стратегия: не признавать столкновения с реальностью, но переформулировать его как успех или происки врагов. В коротком цикле работает. В длинном - накапливает катастрофические долги.
Идеологический. Любая большая система оперирует в условиях, когда учредительный нарратив должен быть непогрешим. ЕС не может признать провал миграционной политики - это атакует идею Европы. США не могли признать афганского поражения, это атакует идею американской исключительности. Признание реальности становится не технической корректировкой, а символическим самоуничтожением.
Психологический. Современная управленческая элита это 3-4 поколение людей, не сталкивавшихся с физическим провалом своих решений. Они принимают решения, последствия которых разворачиваются далеко в пространстве и далеко во времени, через 5-20 лет. Личная связь между решением и его эффектом разорвана.
В этих условиях вырабатывается особый тип сознания. Не столько циничный, сколько солипсический. Реальность - то, что описывают мои документы и подтверждают мои подчинённые. Всё остальное - шум, помехи, чужие нарративы, "вбросы" и "посевы".
В современной управленческой жизни обратная связь либо сильно отсрочена, либо опосредована теми же нарративными контурами, через которые принимались решения.
Отсюда характерное удивление, с которым встречают прорывающуюся реальность. "Никто не мог предвидеть" не лицемерие, а искренний возглас.
Добавляется новый слой вот прямо сейчас. ИИ-системы работают с тем, что описано в текстах, и склонны генерировать гладкое продолжение нарратива, а не описывать правду. Они идеально производят ровно тот тип знания, который современным управленческим системам нужен: связное, легитимирующее, без неудобных разрывов. Когда такие системы массово встроятся в управленческие контуры слепые зоны сильно расширятся.
Признаков, что современные системы способны учиться, нет. Каждый обвал переживается как уникальное событие, "чёрный лебедь". Что это структурно одно и то же явление, повторяющееся в разных декорациях, вывод не делается. Сделать его, значит признать, что проблема в самой архитектуре управленческого сознания. Эту территорию институциональное мышление не может занять, оставаясь институциональным.
Наступила эпоха, в которой большие системы одновременно вошли в режим "тем хуже для реальности", и реальность одновременно начала предъявлять счета. Войны повсеместно, миграционный коллапс в Европе, демографическая катастрофа в Восточной Азии, кризис увеличивающегося неравенства, коллапс среднего класса, технологический разрыв разные грани одного процесса: накопленный долг систем, отказавшихся видеть.

Anthropic на прошлой неделе опубликовал исследовательскую повестку своего внутреннего исследовательского института TAI.
Четыре направления:
- как ИИ меняет экономику,
- какие угрозы он создаёт,
- как он меняет людей и общества,
- как он ускоряет собственное развитие.

Это единственный проект такого рода среди крупных компаний отрасли. У всех остальных либо декларации о намерениях облагодетельствовать общество или грантовые программы для покупки лояльности внешних исследовательских институтов. Тут внутренний орган с опубликованной повесткой, который смотрит на мир с позиции инсайдера и обязуется говорить об этом публично.
И сама повестка информативна.

Список вопросов, которые TAI считает важными, точно совпадает со списком вопросов, которые важны для бизнеса Anthropic.
Что происходит с рынком труда — как меняется концентрация занятости, что случается с профессиями, где младшие сотрудники традиционно служили сырьём для выращивания старших, кто вообще выиграет от диффузии ИИ географически. Это определяет регуляторное давление.

Какие угрозы создаёт ИИ в кибербезопасности и биологии - насколько «наступательные возможности» ИИ опережают оборонительные, как закрыть разрыв между темпом угрозы и темпом ответа. Как гармонизировать броню со снарядом таким образом, чтобы вместо «таблетки от рака» мы не получили биооружие в руках террористов.

Как автономные агенты взаимодействуют с правовыми системами, какие нормы возникают, когда агенты начинают взаимодействовать друг с другом, как встроить их в существующие режимы ответственности. Это определяет юридические риски.

Как ИИ ускоряет собственное развитие, есть ли архитектура для измерения скорости использования ИИ для улучшения самого, что вообще служило бы ранним сигналом сбоя траекторий рекурсивного самоулучшения. Это определяет конкурентную позицию и переговорные возможности с регуляторами.

Повестка читается как карта рисков компании, переведённая в язык общественно полезных исследовательских вопросов. Это не упрёк совсем. Компания честно изучает то, что ей важно знать. И делает это лучше, чем кто-либо другой в отрасли.

Но есть вопросы, которых в повестке нет. ❓

Что происходит с грамотностью детей в странах, где голосовые помощники появились раньше, чем закрепился навык чтения и письма. Как меняется способность к самостоятельному суждению у людей, которые с подросткового возраста делегируют формулировку мыслей языковой модели. Какие когнитивные навыки исчезают в первом поколении, выросшем с ИИ-ассистентами, и исчезают ли они навсегда или восстановимы.

Эти вопросы не в повестке, не потому что они неважны. А потому что ответы на них не нужны компании для принятия решений и потому что часть ответов могла бы указывать на то, что определённые продукты не стоит делать безусловно доступными. 

Компания, производящая гербициды, может открыть лабораторию по лечению видов рака, которые её продукты вызывают и работать в ней честно и профессионально. И мы такие случаи знаем. Такая лаборатория будет делать реальную науку и приносить реальную пользу. Вопрос о том, стоит ли производить онкогенные гербициды, она поставить не может, потому что финансирование идёт от продаж гербицидов.

Регулятора с мандатом на неудобные вопросы в ИИ не существует. Независимое финансирование для по-настоящему некоммерческих исследований полевых, долгосрочных, с контрольными группами в реальных школах реальных бедных (да и богатых) стран не существует. Государства, которые могли бы это организовать, либо сами заинтересованы в проникновении ИИ, либо не имеют методологического потенциала, либо и то и другое.

В результате, антропиковский TAI лучшее из того, что есть. Повестка института показывает не только то, что изучается. Она показывает форму того, что изучать в нынешней конфигурации невозможно.

Вроде бы смешная, но очень показательная история с гадалкой у Ермака, которая фигурировала в телефоне как «Вероника Фэншуй». Тот отправлял ей даты рождения кандидатов на госдолжности, согласовывал назначения, в декабре 2025-го на фоне обысков сбрасывал фамилии руководителей НАБУ и САП с готовностью «на всё» включая «убийство» в стиле вуду. Гадалка советовала действовать резче, потом бежать.

Ничего специфически украинского в этой истории нет. Ельцин держал генерала Рогозина в первых замах службы безопасности с обязанностью визировать гороскопы, ложившиеся ему на стол; параллельно работала «пси-охрана» Бориса Ратникова, утверждавшая, что считывает подсознание Олбрайт. Киргизский Бакиев годами консультировался с «космоэнергетиком» Алмакан Бековой. Айсултан Назарбаев в январе 2020-го публично обвинял мать Даригу в применении против него магии; в феврале 2026-го следующий внук Назарбаева заговорил о «вибрациях бога». Гульнара Каримова обвиняла младшую сестру в колдовстве в 2013-м. Паттерн один в множестве стран навскидку, разных поколениях, разных режимных типах в постсоветское время.

Привычное объяснение «марксизм-ленинизм провалился, мракобесие вернулось» не работает. Партшкола не была философским факультетом. Она была школой правильной идеологической речи. Параллельно с диаматом советский аппаратчик нёс с собой нутряную эпистемологию: конспирологическую, персоналистскую, подозрительную к знанию как таковому, наследующую дореволюционной русской традицию власти-через-мистиков от масонов до Распутина. Атеизм был административным, не мировоззренческим. В 1991-м исчезла дисциплинирующая идеологическая рамка. Под ней оказалось ровно то, что было под тогдашней рамкой в романовской России.

Почему гадалка?
1️⃣ Закрывает выбор под провиденциалистской неопределённостью, смещает агентность при морально тяжёлых решениях («звёзды показали», а не «я подписал»)

2️⃣ Доверие в условиях тотальной паранойи (гадалка институционально невесома, у неё нет политической амбиции, она доверенее профессионала именно потому, что не конкурирует за ресурс).

3️⃣ Замещает отсутствующие институты коллегиальной верификации и согласования.

И главное. Комиссар был секулярной заменой шаману: не через откровение, а через текст. Тексты классиков-партийных-резолюций работали ровно как сакральные со жрецами, ересями (троцкизм, «уклоны»), иконографией (портреты вождей) и паломничествами по ленинским местам. Чапаев-Фурманов каноническая архетипическая фиксация этой пары.

Воин не легитимирует сам себя, т.к. насилие генерирует страх, а не согласие; нужен внешний референт, и Фурманов им и становится. Он не воюет, у него очки и книги, руки чистые, тело пухлое, практически «женское», он мыслит, валидирует и в крайнем случае может Чапаева сместить.

Это работало, пока корпус святых текстов работал. К концу 1980-х перестал. Функция при этом не исчезает, она деградирует как набор инструментов. Когда комиссару нечего больше цитировать у него остаётся частная мистическая консультация.

Отдельный слой: родовая травма позднесоветских кадров. Селекция «по рабоче-крестьянскому происхождению»: интеллигент не свой. Руки чистые, в окопе не лежал, у станка не стоял, «опять штабной, прислали б лучше водки». Сверху - государственный культ силы: войска, ракеты, чекисты как единственный образец «правильного интеллектуала».

Марксизм-ленинизм умер в том числе от накопленного классового презрения к его носителям. Построить новый стало не на ком и некому: кадры по принципу «свой-чужой» прошли отрицательный отбор именно по способности к интеллектуальной работе. Гадалка по телефону - форма «текста», которая ничего от начальника не требует: не унижает грамотностью, не цитирует авторитетов, не оспаривает. Только верифицирует.

Так что все вероники фэншуй от Киева и Москвы через Среднюю Азию к суфиям Алиева буквально пост-Ленин - святой текст, ужавшийся от собрания сочинений до телефонного разговора.

Британцы обновили санкционный список и внесли в него весь персонал одного российского PR-агентства. 49 человек поимённо. Не руководство, не бенефициары, а люди, которых британский МИД в собственном пресс-релизе описывает как "авторов, переводчиков и производителей видео", обозначены как угроза демократии и национальной безопасности.

Если посмотреть на эмпирическую результативность агентств такого типа, картина простая. Они существуют десять с лишним лет, прошли через несколько крупных электоральных циклов в США и ЕС, через смену канцлеров, президентов, парламентов. В утёкших внутренних документах, опубликованных немцами в 2024 году  видны их собственные целевые показатели: поднять поддержку условной партии до целевого процента, довести индекс тревоги до целевого уровня, поляризовать общество. Ни одна из этих метрик не привязана напрямую лишь к активности агентства. "Альтернатива для Германии" действительно растёт, но растёт она от инфляции и миграции, а не от клонов западных газет с подменёнными доменными зонами. Трамп побеждает, но не потому, что бот-аккаунты что-то распространяют. Серьёзные исследования, проведенные RAND демонстрируют эффект от такой интернет-активности, близкий к нулю.

Зато стабильно производится один результат. Объём доказательной базы, которого хватает, чтобы Брюссель, Вашингтон и Лондон на каждой следующей итерации внесли в санкционные списки сначала руководство, потом отдельных операторов, теперь весь персонал. Каждое расширение санкций требует свежих оснований, и эти основания генерируются как побочный продукт того самого пиара, который никого не убедил. Иначе говоря, единственная измеримая функция их деятельности - поставка материала для собственного санкционирования.

Это не сбой. Это устойчивое равновесие, в котором обе стороны имеют профессиональный интерес.

С российской: структура финансируемая, у неё есть целевые показатели, штат, распределение проектов, отчёты перед заказчиком: у нас - глобальные операции, мы влияем. Получается перформативный отчёт, в котором факт активности важнее факта результата.

С западной: целая индустрия "противодействия дезинформации". Профильные центры при ЕС, при американских аналитических институтах, при крупных платформах, академические лаборатории, журналистские пулы, правительственные контракты. Эта индустрия нуждается в постоянном потоке "угрозы". Если "угрожающая" активность завтра прекратится, у неё исчезают полномочия, бюджеты, рабочие места. Идеальная для неё конфигурация - угроза достаточно реальная, чтобы оправдать бюджет, но не достаточно мощная, чтобы можно было сказать, что её не сдерживают.

Плюс у британского МИДа, американского Минфина, европейской дипслужбы свои ведомственные интересы, свои показатели, своя необходимость регулярно вносить в списки. Каждое внесение производит пресс-релиз, пресс-релиз производит медийный цикл, медийный цикл укрепляет позицию всех занятых.

Очевидно, клон западной газеты с подменённым доменом, написанный с русским синтаксисом, не убеждает носителя языка. Но клон существует, попадает в скриншоты, возвращается в российский пропагандистский контур как доказательство собственной результативности, и одновременно подхватывается аналитикой угроз как доказательство "российского влияния". Иностранный избиратель, являясь формальной целью, в этой схеме даже не участник.

Фактически, это представление, чья настоящая аудитория - элитные группы в столицах. В Москве представление подтверждает, что государство активно и играет в высшей лиге. В Лондоне, Вашингтоне, Брюсселе представление подтверждает, что Россия - угроза высокого уровня, достойная санкционирования, мониторинга, аналитических докладов и бюджетов. Обе аудитории получают то, что им нужно.

Получается, что 49 авторов и переводчиков, попавшие в санкционный список на этой неделе, в системе ценятся правильно: их работа достигла финальной точки своего назначения. Они стали официальной "проблемой демократии" - что и было настоящим целевым показателем всего проекта.

На этой неделе испанское региональное правительство (Канары) отказало центральному в приёме круизного корабля с хантавирусом, который так всех перепугал. Риск ничтожный (вирус не аэрозольный, передача редкая, смерти уже произошли до этого театра). Клавихо, президент Канар, просто сказал: не приму, потому что могу. Неделю велись переговоры, в итоге судно пришло в Тенерифе, когда вспышка очевидно иссякла.
Это копирует Diamond Princess (Япония, 2020) и еще несколько кейсов с «ковид-круизами». Различие одно: в 2020 система ещё хоть как-то работала, сейчас уже нет.

Что в 2020
Была общая рамка. ВОЗ издала 80 документов за три месяца. IHR (Международные санитарные правила) внезапно начали работать как норма, хотя полтора десятилетия лежали мёртвым грузом. Страны слушали друг друга, было напряжение, но была коммуникация. Наконец, врачи общались, статьи писались, происходило совместное накопление опыта на низовых уровнях. Была система. Теперь США вышли из ВОЗ (январь 2025). Аргентина вышла из ВОЗ (март 2026), обвинив в политизации того хантавируса, который убьет троих в международных водах всего через месяц). Есть как минимум четыре параллельных региональных каркаса: ЕС + UK + Канада; Китай + Восточная Азия; Бразилия + МЕРКОСУР; Россия. Они не разговаривают.

Почему произошёл откат.
COVID произвёл три факта:
1. богатые страны взяли себе все вакцины, бедные получили остатки;
2. локдауны сломали экономики развивающихся стран, в развитых перераспределили деньги от среднего класса наверх;
3. ВОЗ оказалась бессильна.

Результат: страны, которые видели обещание "универсальной системы защиты", получили "универсальное распределение потерь".
Россия и Индия производили вакцины и отправляли их везде - выглядели вменяемо. США и ЕС брали себе, давили на других, санкционировали страны, если те не подчинялись любым их искрометным идеям.
От такой системы логично отвернуться. Теперь "глобальное здравоохранение" звучит как "глобальное принуждение". И на это мало кто скажет "да, вот это нам нужно".

Что это значит?
В 2020 ВОЗ выдаст рекомендацию - она (отчасти) работает. В 2026 ВОЗ выдаст рекомендацию = её проигнорируют. В 2030, когда придёт реальный кейс (хантавирус мутирует в 2–3 точках, пойдёт аэрозолью, вероятность ~15% в 10-летнем горизонте), каждый регион будет валить на соседей, центральные правительства окажутся в конфликте с региональным, страны – друг с другом, ВОЗ выдаст красивое заявление о "моральном обязательстве", и системы не будет даже в ковидном варианте.

Это прямая экстраполяция от Канар к следующему кейсу. Клавихо сделал логичное: его земля пострадала от COVID, теперь он защищает свои интересы. Никакого заговора, просто логика.

Главное зафиксированное как правило новое:  паралич идёт не по линии "национальные интересы vs глобальные", а по линии "региональные интересы vs национальные". Клавихо (Канары) валит на Санчеса (Мадрид) так же, как Санчес валил бы на Брюссель, а Брюссель на ВОЗ. Каждый уровень защищается вниз. Это – в потенциале – даже не система из хабов, это система из четырёхсот микро-углов, каждый со своей логикой выживания.

Итого
Человечество умеет учиться в технологиях (вакцины за 6 месяцев) и в личной боли (помним свои потери). В системах учиться не умеет, потому что это требует признать: система сломана там, где власть. Для ВОЗ — "у нас нет реального мандата". Для США — "мы должны делиться в том числе технологиями и патентами". Для Европы — "наши ценности локальны, не универсальны". А после кризиса – все вместе: «давайте разберемся, где наши ошибки, узкие места или коррупция». Никто этого не скажет.

COVID оказался тестом архитектуры отката в региональные углы. Следующий вирус увидит эту архитектуру в действии. Вирусам вообще без разницы. В этом смысле они по- настоящему «суверенны», не чета национальным правительствам.