Беременная вдова подобрала на дороге двух стариков… а через несколько дней узнала, кем они были на самом деле...
В доме стояла глухая тишина, и в этой тишине каждый её вдох казался чужим. Она полежала немного, глядя в потолок и положив ладони на живот. Седьмой месяц. Ребёнок внутри неё ворочался, и это было единственным доказательством того, что жизнь ещё не закончилась.
Она встала, стараясь не делать резких движений, накинула старую шаль и подошла к окну. Стекло было мутным от пыли и паутины. Долорес протёрла его ладонью и увидела во дворе пустую собачью будку. Пёс, которого любил Матео, ушёл вскоре после похорон. Долорес не винила его. Ей иногда и самой хотелось уйти.
Она зажгла керосинку и поставила разогревать воду для жидкого чая. Счета лежали на столе аккуратной стопкой, придавленные пустой сахарницей. Счёт за электричество. Счёт за воду. Платёжка от банка с красной полосой и подписью «просрочено». И ещё одно письмо — то самое. Из того самого банка. Долорес не открывала его уже два дня. Она и так знала, что там внутри. Уведомление о том, что задолженность по залогу за землю достигла критической отметки и через двенадцать дней участок уйдёт с торгов.
Двенадцать дней. Она знала эту цифру так же хорошо, как дату собственной свадьбы.
Когда-то давно, всего полгода назад, Матео принёс это письмо и сказал: «Ничего, Доло, мы справимся. Я буду работать больше». И он работал. С раннего утра до поздней ночи. В поле, под палящим солнцем, в пыли, которую потом неделями выкашливал из лёгких. Пока в один из дней жар не поднялся так, что он уже не смог подняться с постели.
Она помнила каждую минуту того кошмара. Местный фельдшер только развёл руками: «Инфекция. Надо было раньше ко мне идти, а теперь уже поздно. Я вам не господь бог». Долорес тогда едва сдержалась, чтобы не закричать ему в лицо. Но сил не было. Она на седьмом месяце, с давлением и отёками, металась между кухней и спальней, пытаясь выходить мужа. Матео угас меньше чем за неделю.
И вот теперь каждое утро она вставала в эту пустоту. Каждое утро говорила себе одно и то же:
— Продержись ещё один день, Долорес.
Но сегодня этого было мало. Потому что в доме почти не осталось еды, а куры перестали нестись от жары. Потому что в кошельке лежало несколько мятых купюр, которых хватит либо на муку, либо на лекарства от изжоги, но не на всё сразу.
Долорес умылась холодной водой из ведра, надела самое свободное платье, которое у неё было, и вышла во двор. Утреннее небо было ясным. Солнце только поднималось из-за холмов, но уже жгло землю.
Она подошла к кобыле Канеле — старой, но верной лошади, которая досталась им от отца Матео. Канела тихо заржала, узнавая хозяйку, и ткнулась мордой ей в плечо.
— Ничего, девочка, — прошептала Долорес, поглаживая лошадь по шее. — Сегодня быстро. Только в посёлок. Купим муки, соли и сразу назад.
Она запрягла телегу медленно, останавливаясь через каждые несколько движений, чтобы перевести дух. Ребёнок внутри давил на рёбра, и каждый вдох давался с трудом. Долорес закрывала глаза, ждала, пока боль отступит, и снова бралась за упряжь.
Через полчаса телега уже катилась по старой просёлочной дороге. Дорога была пустой. Пыль висела в воздухе густой завесой...читать продолжение
В доме стояла глухая тишина, и в этой тишине каждый её вдох казался чужим. Она полежала немного, глядя в потолок и положив ладони на живот. Седьмой месяц. Ребёнок внутри неё ворочался, и это было единственным доказательством того, что жизнь ещё не закончилась.
Она встала, стараясь не делать резких движений, накинула старую шаль и подошла к окну. Стекло было мутным от пыли и паутины. Долорес протёрла его ладонью и увидела во дворе пустую собачью будку. Пёс, которого любил Матео, ушёл вскоре после похорон. Долорес не винила его. Ей иногда и самой хотелось уйти.
Она зажгла керосинку и поставила разогревать воду для жидкого чая. Счета лежали на столе аккуратной стопкой, придавленные пустой сахарницей. Счёт за электричество. Счёт за воду. Платёжка от банка с красной полосой и подписью «просрочено». И ещё одно письмо — то самое. Из того самого банка. Долорес не открывала его уже два дня. Она и так знала, что там внутри. Уведомление о том, что задолженность по залогу за землю достигла критической отметки и через двенадцать дней участок уйдёт с торгов.
Двенадцать дней. Она знала эту цифру так же хорошо, как дату собственной свадьбы.
Когда-то давно, всего полгода назад, Матео принёс это письмо и сказал: «Ничего, Доло, мы справимся. Я буду работать больше». И он работал. С раннего утра до поздней ночи. В поле, под палящим солнцем, в пыли, которую потом неделями выкашливал из лёгких. Пока в один из дней жар не поднялся так, что он уже не смог подняться с постели.
Она помнила каждую минуту того кошмара. Местный фельдшер только развёл руками: «Инфекция. Надо было раньше ко мне идти, а теперь уже поздно. Я вам не господь бог». Долорес тогда едва сдержалась, чтобы не закричать ему в лицо. Но сил не было. Она на седьмом месяце, с давлением и отёками, металась между кухней и спальней, пытаясь выходить мужа. Матео угас меньше чем за неделю.
И вот теперь каждое утро она вставала в эту пустоту. Каждое утро говорила себе одно и то же:
— Продержись ещё один день, Долорес.
Но сегодня этого было мало. Потому что в доме почти не осталось еды, а куры перестали нестись от жары. Потому что в кошельке лежало несколько мятых купюр, которых хватит либо на муку, либо на лекарства от изжоги, но не на всё сразу.
Долорес умылась холодной водой из ведра, надела самое свободное платье, которое у неё было, и вышла во двор. Утреннее небо было ясным. Солнце только поднималось из-за холмов, но уже жгло землю.
Она подошла к кобыле Канеле — старой, но верной лошади, которая досталась им от отца Матео. Канела тихо заржала, узнавая хозяйку, и ткнулась мордой ей в плечо.
— Ничего, девочка, — прошептала Долорес, поглаживая лошадь по шее. — Сегодня быстро. Только в посёлок. Купим муки, соли и сразу назад.
Она запрягла телегу медленно, останавливаясь через каждые несколько движений, чтобы перевести дух. Ребёнок внутри давил на рёбра, и каждый вдох давался с трудом. Долорес закрывала глаза, ждала, пока боль отступит, и снова бралась за упряжь.
Через полчаса телега уже катилась по старой просёлочной дороге. Дорога была пустой. Пыль висела в воздухе густой завесой...читать продолжение