Джорджо Агамбен. Знание и познаваемость
Вновь и вновь необходимо подвергать сомнению примат знания в нашей культуре, ставить вопрос, действительно ли, согласно вступительным словам «Метафизики» Аристотеля, то, чего желают люди, — это прежде всего познание. Ведь если вернуть истине её этимологическое значение «не-сокрытости» (a-letheia), то в такой истине речь идёт не о знании, а о познаваемости, об открытости, исходя из которой только становится возможным нечто вроде знания. Если мы назовем «наличным» явленное бытие, самоданность и явление каждой вещи, то истина находится в этой изначальной открытости, она является памятью о наличном вещей, а не их сведением к объекту знания и предмету наук. И поскольку мы испытываем удовольствие и влюбляемся в явления и лица, знание, претендующее на то, чтобы обойтись без них, никоим образом не может способствовать нашему счастью. Если искусство и философия по-прежнему нас интересуют, то это потому, что они имеют дело не со знанием, а с познаваемостью вещей и людей. Культура, подобная той, в которой мы живём, которая забывает о наличном и любой ценой гонится за знанием, не может, следовательно, не закончиться — как это сегодня очевидно — слепым и разрушительным господством над миром со стороны науки, превратившейся в самую нетерпимую из религий.
Quodlibet, 5 октября 2026 года
Вновь и вновь необходимо подвергать сомнению примат знания в нашей культуре, ставить вопрос, действительно ли, согласно вступительным словам «Метафизики» Аристотеля, то, чего желают люди, — это прежде всего познание. Ведь если вернуть истине её этимологическое значение «не-сокрытости» (a-letheia), то в такой истине речь идёт не о знании, а о познаваемости, об открытости, исходя из которой только становится возможным нечто вроде знания. Если мы назовем «наличным» явленное бытие, самоданность и явление каждой вещи, то истина находится в этой изначальной открытости, она является памятью о наличном вещей, а не их сведением к объекту знания и предмету наук. И поскольку мы испытываем удовольствие и влюбляемся в явления и лица, знание, претендующее на то, чтобы обойтись без них, никоим образом не может способствовать нашему счастью. Если искусство и философия по-прежнему нас интересуют, то это потому, что они имеют дело не со знанием, а с познаваемостью вещей и людей. Культура, подобная той, в которой мы живём, которая забывает о наличном и любой ценой гонится за знанием, не может, следовательно, не закончиться — как это сегодня очевидно — слепым и разрушительным господством над миром со стороны науки, превратившейся в самую нетерпимую из религий.
Quodlibet, 5 октября 2026 года