В сознании любого эстетствующего интеллигента непременно живёт этакое желание жизни на природе. Курочки там, козочка, деревенский дом, молочко парное, запах скошенной травы в июне, антоновских яблок в сентябре...
Эти романтизированные фантазии обычно представляют собой нечто среднее между картинами помещичьего быта конца позапрошлого века и инстаграмными фоточками устремившихся к истокам красоток. В мечтах интеллигент просыпается на рассвете, пьёт свой капучино на балконе в лучах солнца, крепкая краснощёкая девка несёт в корзинке яйца к завтраку, из кухни тянет свежеиспечённым хлебом. Днём наш герой совершает пробежки и прогулки, собирает грибы или вычёсывает клубных борзых, загорает в шезлонге со стаканом мохито или варит варенье в медном тазу. А к вечеру он созерцает звёзды сквозь мансардное окно, нежась в полной ароматной пены ванне и прихлебывая просекко, или жарит мясо на огне в компании весёлых и шумных друзей, или сидит у камина со своей половинкой, укутавшись в уютный плед, слушая треск поленьев, потягивая золотистый коньяк или бордовое каберне... Живёт полной жизнью, короче.
И это всё возможно. При наличии денег и прислуги, конечно. В период с 1 июня по 10 сентября. Ну и ещё редко-редко выпадет роскошная осень, с золотым великолепием листвы под синей эмалью неба, оттенённым глубоким изумрудом не пожухшей травы. А во всякое другое время и при иных матерьяльных возможностях (ох уж приземлённая я баба, оттого что деревенских корней, думаю) весь этот восхитительный пленэр с грохотом разбивается о действительность.
За ночь дом выстужается. В три часа, озябший, ты встаёшь подбросить пару поленьев, гремишь кочергой, будишь семью. Чертыхаясь, нащупываешь дрова, одна дровишка непременно падает из горки тебе прямо на большой палец, который теперь полгода будет синий, но это не беда, потому что следующие полгода ты всё равно проведёшь в валенках. Засовывая полено в чёрное нутро печи, ты непременно заденешь рукавом пижамы дверцу, и она оставит на пижаме жирный чёрный след. Впрочем, это тоже не беда, потому что на рукаве пижамы таких следов уже штук 30 с прошлого месяца – ты же не дурак стирать пижаму чаще, где ей пачкаться-то, ты ж в ней только спишь. Оттягивая возвращение в тёплую кровать, ты идёшь по малой нужде к ведру с помоями – не на двор же бегать. Этакие вёдра ещё героям Бунина ставили, да что там этакие – может, как раз твоё и было у какой-нибудь помещицы Казаковой. Это ж Россия, кто тут разберёт наше культурное наследие.
Поутру из заново простывшего дома ты, одетый во всю одежду мира, заставляешь себя пойти умыться. Если умывальник в сенях, вода в нём просто ледяная, а ежели на улице, то перед умыванием надо ледок расколоть, но это недолго, вон молоток лежит рядом с заледеневшим мылом. Зубы немного ломит, зато бодрит. Свежие яйца перемазаны куриным помётом и местами в него вмёрзли, потому что дурные куры несутся где попало. Собаки нечёсаны и сидят на цепи, громыхая железом и бесконечно бреша, а за это на них матюгается сосед Валера – небритый алкаш в рваной телогрейке. Он не прочь бы жарить с тобой мясо вечерами, тем более что он шумный, как твои воображаемые друзья, но до вечера Валера не дотягивает обычно.
Ходишь ты в обрезанных валенках с калошами, чтобы быстро надевались и не промокали. Походка у тебя от этого как у нетрезвой утки, но это не страшно – чай, не на подиум. На подиуме твоя заляпанная и пропахшая дымом куртка не проканала бы, даже если она от крутого горнолыжного костюма – её цвет уже не разобрать за слоем сажи и куриной продукции разного толка, а стирать некогда, да и бессмысленно. Всё тлен.
День холодный и серый. Тебе постоянно холодно, в валенки налилось немного воды, которую ты нёс в вёдрах из колодца. Ты сушишь валенки на печке, и на весь дом тянет мокрой шерстью.
На обед ты варишь картошку. Курам бы отдать очистки, но они примёрзли к ведру, пока ты шёл в курятник. Ты плещешь в ведро кипятком, чтобы отковырять их, и в лицо тебе ударяет сладостный запах горячих помоев. Ингаляция по-деревенски.
Эти романтизированные фантазии обычно представляют собой нечто среднее между картинами помещичьего быта конца позапрошлого века и инстаграмными фоточками устремившихся к истокам красоток. В мечтах интеллигент просыпается на рассвете, пьёт свой капучино на балконе в лучах солнца, крепкая краснощёкая девка несёт в корзинке яйца к завтраку, из кухни тянет свежеиспечённым хлебом. Днём наш герой совершает пробежки и прогулки, собирает грибы или вычёсывает клубных борзых, загорает в шезлонге со стаканом мохито или варит варенье в медном тазу. А к вечеру он созерцает звёзды сквозь мансардное окно, нежась в полной ароматной пены ванне и прихлебывая просекко, или жарит мясо на огне в компании весёлых и шумных друзей, или сидит у камина со своей половинкой, укутавшись в уютный плед, слушая треск поленьев, потягивая золотистый коньяк или бордовое каберне... Живёт полной жизнью, короче.
И это всё возможно. При наличии денег и прислуги, конечно. В период с 1 июня по 10 сентября. Ну и ещё редко-редко выпадет роскошная осень, с золотым великолепием листвы под синей эмалью неба, оттенённым глубоким изумрудом не пожухшей травы. А во всякое другое время и при иных матерьяльных возможностях (ох уж приземлённая я баба, оттого что деревенских корней, думаю) весь этот восхитительный пленэр с грохотом разбивается о действительность.
За ночь дом выстужается. В три часа, озябший, ты встаёшь подбросить пару поленьев, гремишь кочергой, будишь семью. Чертыхаясь, нащупываешь дрова, одна дровишка непременно падает из горки тебе прямо на большой палец, который теперь полгода будет синий, но это не беда, потому что следующие полгода ты всё равно проведёшь в валенках. Засовывая полено в чёрное нутро печи, ты непременно заденешь рукавом пижамы дверцу, и она оставит на пижаме жирный чёрный след. Впрочем, это тоже не беда, потому что на рукаве пижамы таких следов уже штук 30 с прошлого месяца – ты же не дурак стирать пижаму чаще, где ей пачкаться-то, ты ж в ней только спишь. Оттягивая возвращение в тёплую кровать, ты идёшь по малой нужде к ведру с помоями – не на двор же бегать. Этакие вёдра ещё героям Бунина ставили, да что там этакие – может, как раз твоё и было у какой-нибудь помещицы Казаковой. Это ж Россия, кто тут разберёт наше культурное наследие.
Поутру из заново простывшего дома ты, одетый во всю одежду мира, заставляешь себя пойти умыться. Если умывальник в сенях, вода в нём просто ледяная, а ежели на улице, то перед умыванием надо ледок расколоть, но это недолго, вон молоток лежит рядом с заледеневшим мылом. Зубы немного ломит, зато бодрит. Свежие яйца перемазаны куриным помётом и местами в него вмёрзли, потому что дурные куры несутся где попало. Собаки нечёсаны и сидят на цепи, громыхая железом и бесконечно бреша, а за это на них матюгается сосед Валера – небритый алкаш в рваной телогрейке. Он не прочь бы жарить с тобой мясо вечерами, тем более что он шумный, как твои воображаемые друзья, но до вечера Валера не дотягивает обычно.
Ходишь ты в обрезанных валенках с калошами, чтобы быстро надевались и не промокали. Походка у тебя от этого как у нетрезвой утки, но это не страшно – чай, не на подиум. На подиуме твоя заляпанная и пропахшая дымом куртка не проканала бы, даже если она от крутого горнолыжного костюма – её цвет уже не разобрать за слоем сажи и куриной продукции разного толка, а стирать некогда, да и бессмысленно. Всё тлен.
День холодный и серый. Тебе постоянно холодно, в валенки налилось немного воды, которую ты нёс в вёдрах из колодца. Ты сушишь валенки на печке, и на весь дом тянет мокрой шерстью.
На обед ты варишь картошку. Курам бы отдать очистки, но они примёрзли к ведру, пока ты шёл в курятник. Ты плещешь в ведро кипятком, чтобы отковырять их, и в лицо тебе ударяет сладостный запах горячих помоев. Ингаляция по-деревенски.