Проверка на слабоумие литовского политического класса по «русскому» вопросу ещё может быть признана некорректной. Всё-таки здесь слишком много исторических комплексов, коллективных травм, личных обид и прочего эмоционального багажа, который позволяет любое политическое безумие выдавать за особую историческую чувствительность.
Но именно здесь возникает прекрасный контрольный эксперимент — «китайский» вопрос.
Попытка Вильнюса фактически поменять Пекин на Тайбэй вызвала глубочайшее удивление в Европе. Подчеркну: не в Китае — в Европе. Потому что европейцы, при всей своей любви к геополитическому театру, всё-таки привыкли соотносить амбиции с весом субъекта.
Литовское руководство получает последнее китайское предупреждение — и вместо того, чтобы задуматься о причинах столь экзотического дипломатического результата, начинает объяснять Европе, какой должна быть её политика в отношении Китая. Более того, Вильнюс пытается перестроить всю европейскую политику в отношении Китая по литовской модели биосоциального некрохакинга.
Это, конечно, впечатляет.
Особенно если на секунду выйти из литовского политического аквариума и посмотреть на масштаб происходящего. Экономика Литвы — величина, которую в китайском контексте приходится искать почти с микроскопом: ВВП Шэньчжэня измеряется триллионами юаней. И тем не менее небольшое европейское государство в собственных представлениях о мировой политике обнаруживает в себе историческую миссию перекроить отношения целого континента с одной из крупнейших экономик планеты.
Но самое интересное начинается дальше.
Литва идёт своей дорогой. Не потому, что обладает достаточным экономическим, военным или дипломатическим весом, чтобы навязать эту дорогу другим, а потому, что каким-то удивительным образом сумела превратить собственную внешнеполитическую эксцентричность в европейскую повестку.
И вот это уже действительно заслуживает внимания.
Потому что проблема не в том, что Литва проводит свою политику. Маленькие государства имеют полное право на любые внешнеполитические фантазии.
Проблема начинается тогда, когда маленькое государство начинает считать собственную фантазию универсальной европейской стратегией — а большие государства постепенно начинают делать вид, что так оно и есть.
В этот момент вопрос уже не к Литве.
В этот момент вопрос — к Европе.
Но именно здесь возникает прекрасный контрольный эксперимент — «китайский» вопрос.
Попытка Вильнюса фактически поменять Пекин на Тайбэй вызвала глубочайшее удивление в Европе. Подчеркну: не в Китае — в Европе. Потому что европейцы, при всей своей любви к геополитическому театру, всё-таки привыкли соотносить амбиции с весом субъекта.
Литовское руководство получает последнее китайское предупреждение — и вместо того, чтобы задуматься о причинах столь экзотического дипломатического результата, начинает объяснять Европе, какой должна быть её политика в отношении Китая. Более того, Вильнюс пытается перестроить всю европейскую политику в отношении Китая по литовской модели биосоциального некрохакинга.
Это, конечно, впечатляет.
Особенно если на секунду выйти из литовского политического аквариума и посмотреть на масштаб происходящего. Экономика Литвы — величина, которую в китайском контексте приходится искать почти с микроскопом: ВВП Шэньчжэня измеряется триллионами юаней. И тем не менее небольшое европейское государство в собственных представлениях о мировой политике обнаруживает в себе историческую миссию перекроить отношения целого континента с одной из крупнейших экономик планеты.
Но самое интересное начинается дальше.
Литва идёт своей дорогой. Не потому, что обладает достаточным экономическим, военным или дипломатическим весом, чтобы навязать эту дорогу другим, а потому, что каким-то удивительным образом сумела превратить собственную внешнеполитическую эксцентричность в европейскую повестку.
И вот это уже действительно заслуживает внимания.
Потому что проблема не в том, что Литва проводит свою политику. Маленькие государства имеют полное право на любые внешнеполитические фантазии.
Проблема начинается тогда, когда маленькое государство начинает считать собственную фантазию универсальной европейской стратегией — а большие государства постепенно начинают делать вид, что так оно и есть.
В этот момент вопрос уже не к Литве.
В этот момент вопрос — к Европе.