Река - 41 Владимир держал Евдокию за руку.
– Ой, барин! Чегой-то вы? – она попыталась вырваться, но он держал её крепко.
– Говори, – сказал он. – Кто тебя послал?
– Никто, барин, – лепетала она. – Я только… сама это… хотела одёжу почистить. Запылилась с дороги. Я думала…
– Не ври, – перебил он. – Ты вошла тайком, взяла мои вещи и хотела унести. Кто послал?
– Никто, – повторила она.
Владимир прищурился. Он видел, что она хочет признаться, но боится.
– Послушай… – начал он, но в этот момент дверь отворилась, и на пороге появился Ермолай.
– Что это тут у вас происходит? – спросил он, оглядывая комнату и останавливая взгляд на руке девушки, которую сжимала ладонь князя. – Чего надумали, барин?
– Я? – немного смутился Дашков, поняв намёк Ермолая, и поспешно отпустил руку Евдокии. – Что мне тут думать? Проснулся, смотрю, она по вещам шарит, к чему бы это? Не вы ли послали?
Ермолай – будто только сейчас увидел разбросанную одёжу на полу – подошёл к девушке и отвесил ей звонкую пощёчину. Евдокия вскрикнула и отшатнулась.
– Ах ты, бесстыдница! – заорал Ермолай. – Плетей давно не пробовала?
Он повернулся к Владимиру и низко поклонился.
– Простите, ваше сиятельство. Девка глупая, воровство замыслила. Я её накажу, как положено, не извольте беспокоиться. А ну, пшла! – толкнул он её в спину и, выйдя вслед за ней из светёлки, затворил за собой дверь.
Владимир поднялся и оделся, нащупал зашитые в подклад сюртука бумаги и проговорил, вглядываясь в ночную темноту:
– Где ж мне тебя искать, Никита… Куда же ты пропал?
***
Послушные воли барыни прихвостни втолкнули Данилу в загон. Он упал, ударился о сырую, утоптанную землю, вскочил на ноги. В загоне стоял отвратительно тяжёлый, густой запах звериных шкур и крови. Оба подручных, изломанные, растерзанные, больше не были похожи сами на себя, и Илюха, только что отдавший Богу душу, с укоризной смотрел на Данилу помутневшим взглядом.
– У-у-ум… – заворчал самец, увидев новую жертву, и запах крови, пропитавшей землю, сводил его с ума и заставлял хотеть ещё и ещё: рвать, ломать, давить этих злобных людишек, окруживших его загон. – Хм-м-м… Э-э-э!!!
Огромный, бурый, с налитыми кровью глазами медведь поднялся на задние лапы и устрашающе заревел. Данила сунул руку за пояс, нащупал рукоять крепкого, острого ножа с широким лезвием и, выхватив его, выставил перед собой. Самец снова заревел, упал с размаху на передние лапы и пошёл на него. Данила не стал ждать, бросился вперёд, поднырнул под лапу и всадил нож в бок зверя. Раз. Другой. Третий. Медведь заревел от боли, попытался достать его лапой, принялся ломать своего врага, рванул зубами за плечо. Данила закричал, вывернулся, ударил ещё раз в грудь, в шею. Кровь брызнула ему на лицо. Медведь рухнул тяжело и грузно, несколько раз дёрнулся и затих.
Данила выпрямился. Руки его были в крови, голова горело и мутило так, что он пошатнулся и схватился рукой за шершавое бревно загона, не позволяя себе упасть.
Жуткий рык заставил его встрепенуться: обнюхав самца, медведица заревела дико и яростно. Она была меньше медведя, но в сто раз злее его. И быстрее. Намного быстрее. Данила успел отскочить, избегая столкновения с ней, но она развернулась мгновенно. Он ударил ножом. Лезвие скользнуло по шкуре. Медведица рванула его лапой. Когти распороли сюртук, рубаху, кожу. Кровь хлынула ручьём. Данила упал, споткнувшись о тело Илюхи. Медведица навалилась на него, придавливая к мёртвому товарищу, и открыла пасть, обдавая Данилу тяжёлым, горячим, смрадным дыханием. А её жёлтые клыки уже сошлись на его шее.
Он бил ее ножом, снова и снова. Она рвала его, когтями и зубами. Данила чувствовал, как лопается его кожа и вместе с кровью уходит его жизнь. И тогда он начал молиться, впервые за много лет так, как молился в детстве, когда мать учила его перед сном.
– Господи Иисусе Христе, – шептали его иссохшие губы, – спаси меня, раба Твоего грешного. Не дай помереть без покаяния. Не дай уйти в землю с грехами моими.
Данила больше не видел ничего, только чувствовал боль.
– Господи, – моли
– Ой, барин! Чегой-то вы? – она попыталась вырваться, но он держал её крепко.
– Говори, – сказал он. – Кто тебя послал?
– Никто, барин, – лепетала она. – Я только… сама это… хотела одёжу почистить. Запылилась с дороги. Я думала…
– Не ври, – перебил он. – Ты вошла тайком, взяла мои вещи и хотела унести. Кто послал?
– Никто, – повторила она.
Владимир прищурился. Он видел, что она хочет признаться, но боится.
– Послушай… – начал он, но в этот момент дверь отворилась, и на пороге появился Ермолай.
– Что это тут у вас происходит? – спросил он, оглядывая комнату и останавливая взгляд на руке девушки, которую сжимала ладонь князя. – Чего надумали, барин?
– Я? – немного смутился Дашков, поняв намёк Ермолая, и поспешно отпустил руку Евдокии. – Что мне тут думать? Проснулся, смотрю, она по вещам шарит, к чему бы это? Не вы ли послали?
Ермолай – будто только сейчас увидел разбросанную одёжу на полу – подошёл к девушке и отвесил ей звонкую пощёчину. Евдокия вскрикнула и отшатнулась.
– Ах ты, бесстыдница! – заорал Ермолай. – Плетей давно не пробовала?
Он повернулся к Владимиру и низко поклонился.
– Простите, ваше сиятельство. Девка глупая, воровство замыслила. Я её накажу, как положено, не извольте беспокоиться. А ну, пшла! – толкнул он её в спину и, выйдя вслед за ней из светёлки, затворил за собой дверь.
Владимир поднялся и оделся, нащупал зашитые в подклад сюртука бумаги и проговорил, вглядываясь в ночную темноту:
– Где ж мне тебя искать, Никита… Куда же ты пропал?
***
Послушные воли барыни прихвостни втолкнули Данилу в загон. Он упал, ударился о сырую, утоптанную землю, вскочил на ноги. В загоне стоял отвратительно тяжёлый, густой запах звериных шкур и крови. Оба подручных, изломанные, растерзанные, больше не были похожи сами на себя, и Илюха, только что отдавший Богу душу, с укоризной смотрел на Данилу помутневшим взглядом.
– У-у-ум… – заворчал самец, увидев новую жертву, и запах крови, пропитавшей землю, сводил его с ума и заставлял хотеть ещё и ещё: рвать, ломать, давить этих злобных людишек, окруживших его загон. – Хм-м-м… Э-э-э!!!
Огромный, бурый, с налитыми кровью глазами медведь поднялся на задние лапы и устрашающе заревел. Данила сунул руку за пояс, нащупал рукоять крепкого, острого ножа с широким лезвием и, выхватив его, выставил перед собой. Самец снова заревел, упал с размаху на передние лапы и пошёл на него. Данила не стал ждать, бросился вперёд, поднырнул под лапу и всадил нож в бок зверя. Раз. Другой. Третий. Медведь заревел от боли, попытался достать его лапой, принялся ломать своего врага, рванул зубами за плечо. Данила закричал, вывернулся, ударил ещё раз в грудь, в шею. Кровь брызнула ему на лицо. Медведь рухнул тяжело и грузно, несколько раз дёрнулся и затих.
Данила выпрямился. Руки его были в крови, голова горело и мутило так, что он пошатнулся и схватился рукой за шершавое бревно загона, не позволяя себе упасть.
Жуткий рык заставил его встрепенуться: обнюхав самца, медведица заревела дико и яростно. Она была меньше медведя, но в сто раз злее его. И быстрее. Намного быстрее. Данила успел отскочить, избегая столкновения с ней, но она развернулась мгновенно. Он ударил ножом. Лезвие скользнуло по шкуре. Медведица рванула его лапой. Когти распороли сюртук, рубаху, кожу. Кровь хлынула ручьём. Данила упал, споткнувшись о тело Илюхи. Медведица навалилась на него, придавливая к мёртвому товарищу, и открыла пасть, обдавая Данилу тяжёлым, горячим, смрадным дыханием. А её жёлтые клыки уже сошлись на его шее.
Он бил ее ножом, снова и снова. Она рвала его, когтями и зубами. Данила чувствовал, как лопается его кожа и вместе с кровью уходит его жизнь. И тогда он начал молиться, впервые за много лет так, как молился в детстве, когда мать учила его перед сном.
– Господи Иисусе Христе, – шептали его иссохшие губы, – спаси меня, раба Твоего грешного. Не дай помереть без покаяния. Не дай уйти в землю с грехами моими.
Данила больше не видел ничего, только чувствовал боль.
– Господи, – моли