- Дай твой телефон.
Дэн не сопротивлялся. Я быстро нашел их переписку в соцсетях. Последняя фраза Максима: «Мама умерла сегодня в 12.42». Ответом Дэна был грустный смайлик. И ни единого слова. Потом, уже через два дня, отобразились попытки Дэна позвонить. Мне бы тоже не захотелось отвечать.
Я даже простонал не разжимая зубов. Мне стало душевно так плохо, что я закрыл глаза и лег. В один миг я будто почувствовал всепоглощающее одиночество. Смартфон Дениса соскользнул на пол.
- Господи, грустный смайлик… У человека, у сына обрушилась вся жизнь, мама умерла. А ему шлют грустный смайлик?! - говорил я в пространство.
Если бы я был другим человеком, я мог бы наорать. Мой безликий полушепот полного опустошения был, наверное, страшнее крика. Дэн вскочил с возгласом:
- Папа!
Ему было не по себе от моего состояния. А я продолжал вещать. В то же терпеливое, готовое слушать пространство я глухо сказал:
- И обо мне однажды не всплакнут, не пожелают благополучия в иных мирах. Царство Небесное… Звучит как целая Вселенная, и даже больше. А тут просто грустный смайлик - и все. Достаточно. Жизнь побежала дальше. И я - прошлое, не комфортное, унылое прошлое.
- У-у-у… - это было уже не заикание. Это были слёзы моего сына, наверное, готовящегося оплакивать меня.
Из последних моральных и физических сил я посадил себя на кровати. Надо было преподать сыну урок жизни. И смерти тоже.
- Сиди здесь, - сказал я Дэну, а сам двинулся из палаты к заведующему отделением. Тот немного побухтел для порядка и отпустил меня из больницы до ночи.
Я не рискнул садиться за руль, хотя моя машина была припаркована здесь, в больничном дворе. Вызвал такси. Мы сели сзади. Я не смотрел на Дэна. Я сосредоточено думал, как построить разговор с семьей Лиды, и вдруг вспомнил, что совсем недавно стал молиться. Моя болезнь привела меня в храм. И услышанные однажды на панихиде слова навсегда вонзились в истекающее от боли сердце. А теперь они прозвучали по-новому:
- Упокой, Господи, душу усопшей рабы твоей Лидии…
Таксист чуть не обернулся, когда я впервые произнес эту фразу, а потом привык, потому что я проговаривал ее многократно, упорно, четко.
Когда мы выходили, таксист спросил:
- Вы не батюшка?
- Нет, - удивился я.
- Попросил бы благословение, - пояснил таксист и уехал.
Путь к квартире покойной Лидии был коротким по расстоянию, но мучительно долгим по времени. Наконец, я позвонил в домофон.
- Кто? - спросил Максим.
- Это дядя Слава, - сказал я, и дверь открылась.
***
За прошедшие два месяца Максим стал тоньше и ниже ростом. Он похудел и ссутулился. Я тоже сильно изменился. Он это увидел. И я сделал то, что не мог не сделать - обнял его своими руками-ветками и сказал:
- Максим, мне так жаль. У меня чуть сердце не разорвалось. Я только сегодня узнал.
Он уткнулся лицом в мое костлявое плечо. Слёз у него не осталось. Дэн стоял рядом с опущенной головой и боялся дышать.
Через минуту из другой комнаты вышел Константин со словами:
- Спасибо, что пришли. Меня фирма на удаленку отправила. Так лучше. Не нужно делать «лицо». И Максим не один.
Константин тоже похудел, осунулся. Мощный, крепкий, до последнего времени сохранявший мышечный рельеф борца, он сдулся как шарик. Седина на висках засеребрилась ярче. Костя пожал мне руку и сверкнул цепкими глазами. Он увидел и оценил мое состояние, и второй рукой сжал мое плечо. Я подумал, насколько Константин силен духом. С грузом такой беды, он способен сопереживать другим.
Мы сели в гостиной. Тихо мерцал навороченный компьютер. На стульях была одежда. Вероятно, Константин и спал здесь. Спать в спальне еще было выше его сил.
Черно-белое фото Лиды в черной рамке, а совсем рядом - фото улыбающихся Кости, Лиды и Макса на фоне моря. Максу лет пять, не больше. Снова заныло сердце.
Костя счел нужным пояснить:
Дэн не сопротивлялся. Я быстро нашел их переписку в соцсетях. Последняя фраза Максима: «Мама умерла сегодня в 12.42». Ответом Дэна был грустный смайлик. И ни единого слова. Потом, уже через два дня, отобразились попытки Дэна позвонить. Мне бы тоже не захотелось отвечать.
Я даже простонал не разжимая зубов. Мне стало душевно так плохо, что я закрыл глаза и лег. В один миг я будто почувствовал всепоглощающее одиночество. Смартфон Дениса соскользнул на пол.
- Господи, грустный смайлик… У человека, у сына обрушилась вся жизнь, мама умерла. А ему шлют грустный смайлик?! - говорил я в пространство.
Если бы я был другим человеком, я мог бы наорать. Мой безликий полушепот полного опустошения был, наверное, страшнее крика. Дэн вскочил с возгласом:
- Папа!
Ему было не по себе от моего состояния. А я продолжал вещать. В то же терпеливое, готовое слушать пространство я глухо сказал:
- И обо мне однажды не всплакнут, не пожелают благополучия в иных мирах. Царство Небесное… Звучит как целая Вселенная, и даже больше. А тут просто грустный смайлик - и все. Достаточно. Жизнь побежала дальше. И я - прошлое, не комфортное, унылое прошлое.
- У-у-у… - это было уже не заикание. Это были слёзы моего сына, наверное, готовящегося оплакивать меня.
Из последних моральных и физических сил я посадил себя на кровати. Надо было преподать сыну урок жизни. И смерти тоже.
- Сиди здесь, - сказал я Дэну, а сам двинулся из палаты к заведующему отделением. Тот немного побухтел для порядка и отпустил меня из больницы до ночи.
Я не рискнул садиться за руль, хотя моя машина была припаркована здесь, в больничном дворе. Вызвал такси. Мы сели сзади. Я не смотрел на Дэна. Я сосредоточено думал, как построить разговор с семьей Лиды, и вдруг вспомнил, что совсем недавно стал молиться. Моя болезнь привела меня в храм. И услышанные однажды на панихиде слова навсегда вонзились в истекающее от боли сердце. А теперь они прозвучали по-новому:
- Упокой, Господи, душу усопшей рабы твоей Лидии…
Таксист чуть не обернулся, когда я впервые произнес эту фразу, а потом привык, потому что я проговаривал ее многократно, упорно, четко.
Когда мы выходили, таксист спросил:
- Вы не батюшка?
- Нет, - удивился я.
- Попросил бы благословение, - пояснил таксист и уехал.
Путь к квартире покойной Лидии был коротким по расстоянию, но мучительно долгим по времени. Наконец, я позвонил в домофон.
- Кто? - спросил Максим.
- Это дядя Слава, - сказал я, и дверь открылась.
***
За прошедшие два месяца Максим стал тоньше и ниже ростом. Он похудел и ссутулился. Я тоже сильно изменился. Он это увидел. И я сделал то, что не мог не сделать - обнял его своими руками-ветками и сказал:
- Максим, мне так жаль. У меня чуть сердце не разорвалось. Я только сегодня узнал.
Он уткнулся лицом в мое костлявое плечо. Слёз у него не осталось. Дэн стоял рядом с опущенной головой и боялся дышать.
Через минуту из другой комнаты вышел Константин со словами:
- Спасибо, что пришли. Меня фирма на удаленку отправила. Так лучше. Не нужно делать «лицо». И Максим не один.
Константин тоже похудел, осунулся. Мощный, крепкий, до последнего времени сохранявший мышечный рельеф борца, он сдулся как шарик. Седина на висках засеребрилась ярче. Костя пожал мне руку и сверкнул цепкими глазами. Он увидел и оценил мое состояние, и второй рукой сжал мое плечо. Я подумал, насколько Константин силен духом. С грузом такой беды, он способен сопереживать другим.
Мы сели в гостиной. Тихо мерцал навороченный компьютер. На стульях была одежда. Вероятно, Константин и спал здесь. Спать в спальне еще было выше его сил.
Черно-белое фото Лиды в черной рамке, а совсем рядом - фото улыбающихся Кости, Лиды и Макса на фоне моря. Максу лет пять, не больше. Снова заныло сердце.
Костя счел нужным пояснить: