- Максим не ходит в школу, потому что практически не спал, даже с лекарствами. Началось, когда Лидочка… только собиралась на операцию. Психолог с психиатром настояли, чтобы в школу не ходил, занимался дома. Сейчас он спит немного, только утром. Уже лучше, говорят, после нового года можно попробовать наладить режим.

Я повернулся к сыну и произнес:
- Денис, что ты хотел сказать Максиму?

Дэн понимал, что говорить придется, но все равно был застигнут врасплох. Первая фраза была более-менее подготовлена, остальное сумбурно, скомкано, но от сердца. Изложу так, как важно по сути:

- Макс, ты прости меня, я ужасно неправ. Я так неправ, что самому страшно. Мне надо было вместе с тобой быть все это время. С тобой не спать, с тобой плакать. Ты же мой лучший друг. Вмешался этот бездумный грустный смайлик. Ты имеешь полное право ударить меня, даже избить. Я пытался понять, почему тебе его прислал. Я понял. Я совершенно не знаю, что такое смерть. Смайлик - это просто. Это как в игре…

- Максим, Костя! Простите нас. Я с этой своей болезнью совсем потерял связь с реальностью. Эгоизм высшей степени. Я не видел, насколько расстроен мой сын. Я не интересовался жизнью друзей, - это уже моя реплика.

Я чувствовал, как трепетало и рвалось сердце и очень хотелось пить, но было совершенно не до себя. Я посмотрел на лица Максима и Кости вдруг спросил Дэна:
- Ты помнишь бабушку Шуру?

Тот опешил:
- Да… При чем здесь…

- Что ты помнишь о ней?

Денис задумался:
- Добрая была. Хорошо знала английский и немецкий. Мне помогала с произношением. Очень вкусные пельмени и голубцы. А еще пирог с клюквой. Цветы выращивала на лоджии. Я однажды помогал подвязывать. Называла меня Диней. Я это не любил. А когда фыркал, извинялась и называла Дионисием. Это было лучше.

- Ты помнишь, как она болела?

- Нет. Мама ездила к ней и ты. Меня не брали.

- Да. И это была наша с мамой большая ошибка. Бабушка Шура, мама твоей мамы, пролежала два года парализованной после инсульта. Мы ухаживали за ней по очереди. Еще была сиделка на полдня. Бабушка умерла у дочери, твоей мамы, на руках. Мама плакала полгода.

- Я всего этого не знал, - прошептал Денис.

- Да, - горько подтвердил я. - Мы ограждали тебя. А ведь тебе уже было одиннадцать. И хоронили без тебя. Не брали тебя даже на поминки. Понимаешь, к чему я веду?

- Да… Надо близко знать, что бывают неизлечимые болезни, что умирают близкие люди… - голос моего сына дрожал, но не срывался. Он смотрел на меня в упор. И сказанные слова были обо мне.

- Сочувствие, сопереживание, проживание горя - это тоже школа жизни, - мягко сказал я с полуулыбкой.

Молчавший до сих пор Костя предложил:
- Может быть, чаю?

Я отказался. Я увидел то, от чего согрелось сердце. На книжной полке, рядом с фотографией Лидии лежала Псалтирь с закладкой.

- Читаете Псалтирь?

- Да, - подтвердил Максим. - Я стал немного спать, когда прочитывал целую семнадцатую кафизму. (Справка: 17я кафизма - это одна двадцатая часть Псалтири, которую издревле читают в храме и дома как поминальную. Так же она может читаться о здравии).

Я поднялся с дивана и подошел к полке. Над ней, немного правее висела небольшая греческая икона Воскресения Христова. Я перекрестился и с чувством произнес:
- Упокой, Господи, душу усопшей рабы Твоей Лидии.

Все встали, перекрестились.
Я спросил:
- Вы в какой храм ходите?

Константин ответил:
- В Петро-Павловский собор. Туда, где отпевали… Лидочку…

- Мы пойдем. Еще раз, простите нас.

Максим смахнул слезу и сказал Денису:
- И ты меня прости. Я не должен был совсем молчать. Ты заходи, когда захочешь.

Мой Дэн коротко взглянул на друга через слёзы и кивнул.

- Может, вас отвезти? - спросил Константин.

- Нет, мы вызовем такси и пройдемся. Спасибо, - ответил я.

Мы простились и вышли. Я вызвал такси к магазину с хорошей парковкой в двух кварталах от дома. Мы с Дэном медленно шли молча. А минут через пять сын остановился. Я остановился тоже. И тут Дэн в каком-то горячечном порыве кинулся мне на шею с воплем: