В детстве он ночами прятался от пьяного отца на улице, но однажды зимой его нашли на печи
Рассказать я вам сегодня хочу про Леночку нашу, доярку, да про соседского мальца Ванюшку, у которого детство страшнее любой лютой зимы выдалось. Ванюше тогда восемь годков было. Родители его, Колька да Зинаида, пили горькую так, что света белого не видели. Изба у них покосилась, забор местами на дрова ушел, во дворе - ни живности, ни порядка. А Ванька… Ванька рос, как придорожная трава.
Бывало, иду я на вызов по утру, туман еще над рекой стелется, роса холодная сапоги мочит. А мальчонка уже на улице. Худенький, глазенки большие, серые, а взгляд в них - не детский вовсе. Смотрит, словно за каждый свой вздох прощения просит: тепла отродясь не знал, а огрызнуться боится - привык, что всегда виноват .
Он домой идти всегда боялся. Все на улице пропадал. И ведь что удивительно - не обозлился ребенок, не испортился. Бывало, бабке Нюре воды из колодца натаскает, деду Матвею дрова в поленницу сложит. А когда ребятня соседская с криками да визгом по улице носилась, он с ними бегал, звонко так смеялся. Только никогда ничего для себя не просил. Угостит кто пирожком - он его в руках держит, бережет, по крошечке отщипывает. Сердце кровью обливалось на это смотреть.
А по соседству с ними жила Лена. Ей тогда двадцать восемь было. Муж ее, Алексей, на тракторе работал. Жили они ладно, в доме всего в достатке, во дворе корова мычит, куры кудахчут. Сама Лена - баба статная, румяная, от нее всегда парным молоком пахло да свежим сеном. Одно горе - деток Бог не давал.
Видела я, как Лена на Ваньку смотрит. Выйдет, бывало, на крыльцо, обопрется о перила, а у самой глаза на мокром месте. То яблоко ему через забор сунет, то кусок пирога. Он возьмет, тихое «спасибо» скажет и убежит. Боялся, видать, что отец увидит - Колька во хмелю лютый был.
И вот выдался у нас ноябрь студеный. Знаете, то самое время, когда осень уже сдалась, а зима еще снегом землю не укрыла. Дождь со снегом сечет, ветер пронизывающий, лужи ледяной коркой покрылись. Грязь под ногами такая, что сапоги резиновые еле вытащишь.
Шла я тогда от больного, поздно уже было. Темень глаз выколи. Прохожу мимо старого сельского клуба - он у нас тогда заколоченный стоял. Слышу, всхлипывает кто-то. Глядь, а на ступеньках, сжавшись в комочек, Ванька сидит. На нем курточка ветхая, не по росту, на ногах сапожки дырявые. Дрожит так, что зубы стучат.
А тут, смотрю, со стороны фермы Лена идет. В ватнике теплом, платком укутана. Увидела она мальчонку, ахнула, бросилась к нему.
- Ванюшка! Батюшки, да ты ж ледяной весь! - кричит Лена, а сама его холодные ручонки своими горячими ладонями растирает.
- Тетя Лена… - шепчет малец. - Там папка мамку бьет… Я боюсь. Я тут посижу, ладно?
Смотрю я на них и думаю: Господи, за что же детям такие муки? Лена ничего больше спрашивать не стала. Сняла с себя платок, укутала мальца прямо поверх его куртки, подхватила на руки - откуда только силы взялись! - и понесла к себе в избу.
Принесла она его в дом. Алексей, муж ее, как увидел, ни слова не сказал. Сразу воды согрел. Обмыли они мальца, в рубашку Алексееву старую, но чистую, переодели. Лена ему чаю горячего с малиной налила, щей тарелку поставила. Ванька ест, а сам по сторонам озирается, будто не верит, что в тепле и в безопасности.
Да только недолго покой длился. Ближе к полуночи стук в калитку страшный раздался. Да такой, что собаки по всей деревне брехать начали.
- Открывай! - орет пьяный голос. - Отдавай пацана, а то избу спалю!
Колька это пришел. Стоит на крыльце, на ногах еле держится, глаза кровью налиты.
Лена побледнела вся, к себе Ванюшку прижала. А Алексей куртку накинул, вышел на крыльцо. Широкий он был, плечистый. Встал, как скала.
- Ты чего раскричался на всю деревню? - говорит Алексей спокойно, но так, что мурашки по коже. - Ребенок у нас спит. Завтра протрезвеешь, придешь.
- Мой сын! Что хочу, то и делаю! - орет Колька и кулаками машет.
Рассказать я вам сегодня хочу про Леночку нашу, доярку, да про соседского мальца Ванюшку, у которого детство страшнее любой лютой зимы выдалось. Ванюше тогда восемь годков было. Родители его, Колька да Зинаида, пили горькую так, что света белого не видели. Изба у них покосилась, забор местами на дрова ушел, во дворе - ни живности, ни порядка. А Ванька… Ванька рос, как придорожная трава.
Бывало, иду я на вызов по утру, туман еще над рекой стелется, роса холодная сапоги мочит. А мальчонка уже на улице. Худенький, глазенки большие, серые, а взгляд в них - не детский вовсе. Смотрит, словно за каждый свой вздох прощения просит: тепла отродясь не знал, а огрызнуться боится - привык, что всегда виноват .
Он домой идти всегда боялся. Все на улице пропадал. И ведь что удивительно - не обозлился ребенок, не испортился. Бывало, бабке Нюре воды из колодца натаскает, деду Матвею дрова в поленницу сложит. А когда ребятня соседская с криками да визгом по улице носилась, он с ними бегал, звонко так смеялся. Только никогда ничего для себя не просил. Угостит кто пирожком - он его в руках держит, бережет, по крошечке отщипывает. Сердце кровью обливалось на это смотреть.
А по соседству с ними жила Лена. Ей тогда двадцать восемь было. Муж ее, Алексей, на тракторе работал. Жили они ладно, в доме всего в достатке, во дворе корова мычит, куры кудахчут. Сама Лена - баба статная, румяная, от нее всегда парным молоком пахло да свежим сеном. Одно горе - деток Бог не давал.
Видела я, как Лена на Ваньку смотрит. Выйдет, бывало, на крыльцо, обопрется о перила, а у самой глаза на мокром месте. То яблоко ему через забор сунет, то кусок пирога. Он возьмет, тихое «спасибо» скажет и убежит. Боялся, видать, что отец увидит - Колька во хмелю лютый был.
И вот выдался у нас ноябрь студеный. Знаете, то самое время, когда осень уже сдалась, а зима еще снегом землю не укрыла. Дождь со снегом сечет, ветер пронизывающий, лужи ледяной коркой покрылись. Грязь под ногами такая, что сапоги резиновые еле вытащишь.
Шла я тогда от больного, поздно уже было. Темень глаз выколи. Прохожу мимо старого сельского клуба - он у нас тогда заколоченный стоял. Слышу, всхлипывает кто-то. Глядь, а на ступеньках, сжавшись в комочек, Ванька сидит. На нем курточка ветхая, не по росту, на ногах сапожки дырявые. Дрожит так, что зубы стучат.
А тут, смотрю, со стороны фермы Лена идет. В ватнике теплом, платком укутана. Увидела она мальчонку, ахнула, бросилась к нему.
- Ванюшка! Батюшки, да ты ж ледяной весь! - кричит Лена, а сама его холодные ручонки своими горячими ладонями растирает.
- Тетя Лена… - шепчет малец. - Там папка мамку бьет… Я боюсь. Я тут посижу, ладно?
Смотрю я на них и думаю: Господи, за что же детям такие муки? Лена ничего больше спрашивать не стала. Сняла с себя платок, укутала мальца прямо поверх его куртки, подхватила на руки - откуда только силы взялись! - и понесла к себе в избу.
Принесла она его в дом. Алексей, муж ее, как увидел, ни слова не сказал. Сразу воды согрел. Обмыли они мальца, в рубашку Алексееву старую, но чистую, переодели. Лена ему чаю горячего с малиной налила, щей тарелку поставила. Ванька ест, а сам по сторонам озирается, будто не верит, что в тепле и в безопасности.
Да только недолго покой длился. Ближе к полуночи стук в калитку страшный раздался. Да такой, что собаки по всей деревне брехать начали.
- Открывай! - орет пьяный голос. - Отдавай пацана, а то избу спалю!
Колька это пришел. Стоит на крыльце, на ногах еле держится, глаза кровью налиты.
Лена побледнела вся, к себе Ванюшку прижала. А Алексей куртку накинул, вышел на крыльцо. Широкий он был, плечистый. Встал, как скала.
- Ты чего раскричался на всю деревню? - говорит Алексей спокойно, но так, что мурашки по коже. - Ребенок у нас спит. Завтра протрезвеешь, придешь.
- Мой сын! Что хочу, то и делаю! - орет Колька и кулаками машет.