Сельская знахарка вытащила замерзающую незнакомку. Но когда она разжала её пальцы и увидела, что та сжимала, то потеряла дар речи…
Метель завывала за окнами так, будто сама зима решила стереть с лица земли и лес, и дорогу, и одинокую деревеньку Калиновку. Снежные вихри кружили в темноте, срывались с крыш, били в ставни, и казалось, что мир за пределами избы превратился в сплошную белую стену.
Марфа Остаповна Кулакова возвращалась домой от сельской лавки, куда ходила за солью и спичками. Старое пальто с капюшоном, подшитое не раз, уже промокло от колючего снега, а валенки тонули в глубоких заносах. Женщина спешила, придерживая одной рукой капюшон, а другой — поводок старой дворняги по кличке Жучка.
Собака, обычно лениво трусившая рядом, в этот раз вела себя странно. Она то и дело останавливалась, нюхала воздух, поднимала морду и скулила, оглядываясь на хозяйку.
— Да что с тобой, дуреха? — ворчала Марфа Остаповна, но Жучка не унималась.
У самого края деревни, возле старой раскидистой липы, которую местные называли «проклятой» из-за ударившей в неё молнии много лет назад, собака вдруг рванулась вперёд с такой силой, что поводок выскользнул из варежки. Жучка прыгнула в высокий сугроб и принялась яростно разгребать лапами снег, отчаянно взлаивая.
— Жучка! Ко мне! Стой, окаянная! — крикнула Марфа, но пёс не слушался.
Старуха, кряхтя, подошла ближе, наклонилась, пытаясь разглядеть, что там в снегу. Ей показалось, что под настом что-то темнеет — не то тряпка, не то коряга. Но собака лаяла так, словно звала на помощь.
Марфа сняла варежку, протянула руку и осторожно коснулась того, что лежало под снегом. Пальцы наткнулись на мокрую, ледяную ткань. Она сгребла снег в сторону и увидела спутанные тёмные волосы, а затем — белое, как полотно, женское лицо с заиндевевшими ресницами.
Сердце у старухи ухнуло вниз.
— Господи Иисусе, — прошептала она, крестясь дрожащей рукой.
Девушка не шевелилась. Совсем молоденькая, на вид лет двадцать с небольшим. Одета легко — тонкий пуховик, тёмные джинсы, на ногах кроссовки, совсем не для такой погоды. Одна рука была прижата к груди, а вторая безвольно откинута в сторону.
Марфа Остаповна сдёрнула вторую варежку, прижала два пальца к шее незнакомки. Сначала ничего. Потом — едва уловимая дрожь. Жила билась слабо, с перебоями, но билась.
— Жива, милая, жива, — выдохнула старуха.
Не раздумывая больше ни секунды, она схватила девушку под мышки и потянула на себя. Та оказалась неожиданно тяжёлой, но Марфа, привыкшая к крестьянской работе, собрала все силы. Она подхватила незнакомку, перевалила её через плечо, как мешок с картошкой, и, шатаясь под порывами ветра, побрела к своему дому, до которого было шагов двести.
Жучка бежала впереди, прокладывая дорогу.
Изба Марфы Остаповны стояла на отшибе — старая, но крепкая, срубленная ещё её покойным мужем Григорием. Во дворе — покосившийся забор, заваленный снегом сарай, да колодец с обледенелым воротом. Хозяйка толкнула плечом калитку, протащила девушку через двор, с трудом поднялась на крыльцо и ввалилась в сени.
В доме было тепло. Печка, которую Марфа топила с утра, ещё дышала жаром. Старуха уложила спасённую на старый диван в горнице, укрыла шерстяным одеялом, подложила под голову подушку. Затем быстро стянула с девушки мокрую куртку и кроссовки, укутала её ноги в сухую простыню и принялась растирать ледяные ступни.
— Да что ж ты делала в такую погоду на улице, душа моя? — бормотала она, чувствуя, как руки не слушаются от волнения. — Кто ж тебя одну в метель отпустил?
Девушка не отвечала. Глаза её были закрыты, губы посинели, а дыхание было едва слышным.
Марфа Остаповна поставила на плиту чайник, достала из шкафа чистую ночную рубашку, попыталась переодеть гостью, но та вдруг застонала и крепче прижала правую руку к груди.
