Сценарий может быть реализован, если все заявленные проекты Росатома и подконтрольных структур в Казахстане, Танзании, Намибии и Нигере выйдут на заявленную мощность, а Запад, наоборот, продолжит буксовать с решениями по новым рудникам. С учетом инвестиционного лага это вполне допустимо, но 36% — скорее верхняя граница.

Многое зависит от Казахстана и Африки, где растет фокус на национальное развитие использования ресурсов. США в 2025 добыли около 534 тонн урана — в 2 раза больше, чем годом ранее, но все равно очень мало по сравнению с Казахстаном или РФ. В Канаде, Австралии, Намибии есть проекты, но они либо на стадии разведки, либо только выходят на строительство. Если все они заработают к 2030, доля России может оказаться меньше 36%. Если нет — цифра вполне достижима, но не потому что Россия так стремительно растет, а потому что остальные движутся достаточно медленно.

Главным тормозом проектов является капиталоемкость и инвестиционный лаг. Разведка, оценка, получение разрешений, строительство, выход на проектную мощность в сумме легко может составить 10 лет. В нефтегазе с глубоководными проектами или СПГ ситуация похожая. Но там есть развитый контур игроков, опыт проектного финансирования, совместных предприятий и других многочисленных форм взаимодействия и разделения рисков. В уране этот контур развит слабее, поэтому капитал заходит неохотно.

Низкие цены 2010-х тоже сделали свое дело: разведка и подготовка новых рудников были отложены. Сейчас цены подросли, но инвесторы помнят предыдущие падения рынка. Зеленая повестка добавляет неопределенности: атомная энергетика то попадает в «чистые» таксономии, то выпадает из них. Без четкой стратегии развития энергосистем — сколько АЭС, за какой срок и на какой период времени, какие объемы топлива — невозможно построить устойчивую финансовую модель. Отсюда и лаг: даже при высоких текущих ценах новые проекты не появляются мгновенно.

В то же время сравнение с нефтью и газом в 2022 не совсем корректно. Это биржевые, зачастую универсально взаимозаменяемые товары. Уран не является биржевым товаром в привычном смысле — это долгосрочные контракты, привязанные к конкретным рудникам, обогатительным заводам и реакторам. Если АЭС построена под определенный тип топлива, а оно под конкретный уран, то замена поставщика является вопросом не логистики, а полноценного перепроектирования цепочки поставок. На это уходят годы.

При этом Россия контролирует не только добычу, но и обогащение. Даже если уран добыт в Казахстане или Намибии, значительная часть обогащается на российских мощностях. Западные компании это понимают и пытаются строить свои, но это долго и дорого. Поэтому зависимость западных стран к 2040 году действительно может сохраняться: в контроле над всей цепочкой от рудника до реактора.

Зависимость от обогащения и изготовления топлива здесь даже важнее, чем от способа добычи. Европа и США могут диверсифицировать добычу, строить свои обогатительные мощности, создавать запасы. Если это будет сделано, зависимость для них к 2040 не станет такой острой, как по газу в 2022. Если нет, то стратегическая уязвимость сохранится, но это будет хроническая, вынужденная структурная зависимость, а не шоковый разрыв, как случился в 2022.