Что насчет знаменитого аргумента о «могучей советской промышленности»? Да, СССР был лидером в производстве стали, чугуна и тракторов. Но это валовое производство не равносильно высокой производительности труда. В 1932 году, на пике индустриализации, производительность труда была на 8% ниже, чем в 1928-м. Сталинский рывок основывался на том, что для увеличения производства нужно было строить новые заводы и забирать тысячи крестьян из деревень. Это обеспечивало рост ВВП, пока ресурсы были почти бесплатными. Однако, как предостерегал экономист Струмилин, демографический переход возможен лишь один раз, и его последствия оказали свое влияние: к 1970-м рождаемость упала, деревни опустели, а производительность не росла. Динамика факторной производительности в СССР шокирует: 3,63% в 1950-х, 1,83% в 1960-х и лишь 0,26% в начале 1970-х.

При этом лучшие ресурсы уходили в приоритетные сектора, что привело к проблемам с балансом доходов и расходов населения. Экономика была перекошена в сторону тяжелой промышленности, что создавало сложности с удовлетворением потребительского спроса.

Почему же Мексика, Чили и Россия так и не вышли из среднедоходной ловушки? Все три модели — мексиканские сборочные фабрики, чилийская медь и советская тяжелая индустрия — рентоориентированные. Мексика получает ренту благодаря дешевым рабочим и близости к США, Чили — за счет медной ренты. А как обстоит дело с советским тяжпром? Он обеспечивал ренту дешевого труда, не создавая потребительной стоимости, что напрямую не улучшало жизнь обычных людей. Правительственная мощь не превращается в рост ВВП на душу населения без производительности и инноваций. Таким образом, советская «могучая промышленность» — это не альтернатива сырьевому проклятию, а его замысловатая форма, не предполагающая роста реальной стоимости труда.

В итоге «ловушка среднего дохода» — это не баг, а особенность рентных экономик, где элиты извлекают ренту в самых разных, иногда сложных формах.