Бог забрал детей. Было богатство — не стало богатства. И сам Иов заболел проказой. Иов не проклял Бога, он из своего страдания сказал: «Господь дал — Господь и взял. Да будет имя Господне благословенно!» Явился к нему Бог и наградил, вернул всё. И Иов смирился перед непостижимостью Божьих путей. Я никогда не могла чисто по-человечески понять эту притчу. Ну как же? А те дети? Он же любил тех детей. У него родились новые дети. Но как же те? У партизан, которые прогнали фашистов, тоже родились другие дети. Но как же те маленькие, оставшиеся болтаться на ветках деревьев? Ведь отец любил тех.

Я не знаю, о чём молчит сейчас Андрей, сын священника, лёжа на койке госпиталя. Может быть, смиряется перед непостижимостью Божьих путей? Говорят, в его палате все ходят тихо, осторожно, чтобы не шуметь. Хотя к боли в этом месте за пять лет привыкли. Никто не пытается подбадривать или шутить. Все как будто чувствуют, что в этой палате происходит что-то торжественное — как будто человек пытается заплатить за победу над злом, пришедшим в нашу жизнь снова, своим смирением. Я не знаю, как он будет жить дальше. Поможет ли ему то, что он поповский сын.

Мне дали его номер телефона, чтобы ему позвонить и поговорить с ним. Но я не осмелилась. Я просила просто передать ему от меня поклон. Я не люблю притчу про Иова, я понимаю партизан, но мне слишком жаль их детей, и я никогда никому не передавала никаких поклонов. Слишком по-христиански: иногда так много этих поклонов, что они становятся дежурными. Но перед таким человеком я тоже могу только поклониться и промолчать. О чём тут говорить? Мы можем только с уважением и горечью смотреть на эту жертву, которая не всем нам будет понятна, и на это смирение перед непостижимостью, которое тоже будет понятно не всем. Но без таких людей не было бы победы над злом никогда. Потому я и кланяюсь ему.

Точка зрения автора может не совпадать с позицией редакции