— Продадим твою квартиру, откроем булочную, — сказал Роман. Он придвинул лист в клетку. — Через год вернём всё втрое, а потом возьмём две квартиры, одну будем сдавать.
Он улыбался. На листе были нарисованы витрина, печь, столики у окна и стрелка к слову «прибыль». Рядом стояли суммы, выведенные его крупным почерком. А внизу, под двойной чертой, Роман написал: «квартира Нади — 4 180 000». Ладони стали мокрыми.
Я смотрела на эту строчку и не сразу поняла, что он не оговорился. Квартира на Набережной досталась мне от отца за три года до свадьбы. Мне было тридцать четыре. В ней остался его книжный шкаф, кривоватая полка в ванной и часы на кухне, которые отставали на семь минут. На стекле циферблата шла тонкая трещина. Роман прожил там со мной почти шесть лет, но прежде никогда не называл её своей.
— Ты чего молчишь? — он улыбнулся и постучал карандашом по листу. — Не навсегда же. Продадим, вложим, раскрутимся. Ты ведь сама говорила, что не хочешь всю жизнь считать чужие накладные.
Я кивнула и взяла лист. Я работала товароведом в сети строительных магазинов и знала цену слову «раскрутимся». Я знала эту цену. За ним обычно шли просроченные поставки, долги за аренду и люди, которые исчезали с выключенным телефоном. Но Роман говорил увлечённо, почти по-мальчишески, и в этой увлечённости на секунду угадывался тот парень, который когда-то приносил мне чай на ночную смену.
Тогда я не сказала ни да, ни нет. Сложила его расчёты пополам и положила возле хлебницы. На обороте листа, где он выводил будущую прибыль, стояли чужие инициалы: «Ю. Р. — управляющая». Роман заметил, куда я посмотрела, и слишком быстро накрыл бумагу ладонью.
Юлию я знала по рассказам его матери. Зинаида Аркадьевна вспоминала её так, как другие женщины вспоминают дачу, проданную в девяностые: с досадой и уверенностью, что потеряли лучшее. Я слушала молча. Юля училась с Романом, потом уехала в соседний город, вышла там замуж и недавно вернулась после развода. Так говорил Роман. На семейных чаепитиях её имя всплывало чаще, чем имена живых родственников.
Пробуя мой салат, свекровь как-то сказала: Продолжение тут
Он улыбался. На листе были нарисованы витрина, печь, столики у окна и стрелка к слову «прибыль». Рядом стояли суммы, выведенные его крупным почерком. А внизу, под двойной чертой, Роман написал: «квартира Нади — 4 180 000». Ладони стали мокрыми.
Я смотрела на эту строчку и не сразу поняла, что он не оговорился. Квартира на Набережной досталась мне от отца за три года до свадьбы. Мне было тридцать четыре. В ней остался его книжный шкаф, кривоватая полка в ванной и часы на кухне, которые отставали на семь минут. На стекле циферблата шла тонкая трещина. Роман прожил там со мной почти шесть лет, но прежде никогда не называл её своей.
— Ты чего молчишь? — он улыбнулся и постучал карандашом по листу. — Не навсегда же. Продадим, вложим, раскрутимся. Ты ведь сама говорила, что не хочешь всю жизнь считать чужие накладные.
Я кивнула и взяла лист. Я работала товароведом в сети строительных магазинов и знала цену слову «раскрутимся». Я знала эту цену. За ним обычно шли просроченные поставки, долги за аренду и люди, которые исчезали с выключенным телефоном. Но Роман говорил увлечённо, почти по-мальчишески, и в этой увлечённости на секунду угадывался тот парень, который когда-то приносил мне чай на ночную смену.
Тогда я не сказала ни да, ни нет. Сложила его расчёты пополам и положила возле хлебницы. На обороте листа, где он выводил будущую прибыль, стояли чужие инициалы: «Ю. Р. — управляющая». Роман заметил, куда я посмотрела, и слишком быстро накрыл бумагу ладонью.
Юлию я знала по рассказам его матери. Зинаида Аркадьевна вспоминала её так, как другие женщины вспоминают дачу, проданную в девяностые: с досадой и уверенностью, что потеряли лучшее. Я слушала молча. Юля училась с Романом, потом уехала в соседний город, вышла там замуж и недавно вернулась после развода. Так говорил Роман. На семейных чаепитиях её имя всплывало чаще, чем имена живых родственников.
Пробуя мой салат, свекровь как-то сказала: Продолжение тут