Собака – друг человека
В детстве я страстно мечтала о щеночке, рыдала над рассказами о смелых псах, которые сами погибали, а хозяев выручали, знала наизусть все породы, собиралась стать кинологом. Прелестного черного пуделька мне подарили на 14-й день рождения. Ах, это было такое счастье! Назвала его Чарли, думала, будет смешной артист. Я еще не знала, что в мировой литературе черный пудель – это воплощение дьявола.
Мы не отпускали Чарли с поводка – он всегда убегал за случайными сучками за тридевять земель. Причем дамы его сердца поражали габаритами, хотя сам он был шибздик. На прогулке мой пес считал своим долгом сожрать какую-нибудь дрянь или вываляться в падали. В те годы весь Ангарск шил шапки на продажу, на помойки выбрасывали кучи меховых обрезков. Чарли молниеносно заглатывал кусочки шкурок, будто дома не кормили. Потом мучительно их выблевывал, склизкой перекрученной колбаской, желательно на свежую простыню. Однажды наблевал мне в сапог. Еще он питал слабость к мужским носкам: находил и глотал, как чертов циркач. Помнится, на новый год Чарли съел елочный дождик. Он выходил сзади, празднично блестел из-под хвоста, украшенный собачьими "гирляндами". Кра-со-та.
У бабушки был дом в деревне. Летом меня отправляли туда вместе с Чарли, который каждый божий день возвращался с прогулки, от души вывалявшись в коровьих лепëхах. Выбирал, чтобы пожиже, чтобы с его курчавого подбородка капало. При этом бывал страшно довольный, энергично вилял обрубком хвоста и ластился к бабушке, которая кричала: «Изыди, отродье!» А отродье отряхивалось так, чтобы разлеталось веером. Говорят, у собак это древний инстинкт перед охотой – надо отбить свой запах и не спугнуть зверя. Чë там отбивал домашний пудель, я не знаю. Нашу брезгливость если только.
Чарли любил грызть углы у пододеяльников. Особенно у новых. Уследить было невозможно, он становился ниндзя. Тихонечко лежал и нажëвывал. Мама ругалась последними словами. Все пододеяльники в доме были со сквозными дырами по углам. Будто мы завели гигантскую моль.
Каждый раз мы ломали голову, как бы его подстричь, а обрастал он быстро. Он страшно кусался и неистово выворачивался. Папа связывал его ремнями, однажды попробовал подвесить, как барана, к турнику. Чарли обоссался, и папа отказался от затеи. О том, чтобы отдать его на стрижку в салон, не могло быть и речи. Никто не брал такого психа, и мы вечно ходили покусанные.
В квартире он круглые сутки проводил под дверью, противно облаивая соседей. Когда все уходили, истошно выл. Как-то мама, окончательно одурев от его лая, вышла в прихожую с кастрюлькой с кипящими бигуди и страшным голосом сказала: «Если ты немедленно не заткнешь свою пасть, я тебя ушатаю». Мама преподавала литературу, у нее был богатый словарный и выразительная интонация. И Чарли сразу заткнулся. Вообще он был жалкий трус. Особенно боялся новогодних петард. Один раз он спал в прихожей, и с вешалки рядом с ним упало пальто, так он потом неделю сидел под кроватью (держась за сердце), зыркал оттуда красными глазами и рычал, если мы наклонялись и цитировали ему Шарикова: «Абыр-абырвалг».
Однажды мы сидели в машине. Мимо шла тетка. Чарли ухитрился просунуть морду в узкую щель приоткрытого окна и цапнул тетку за локоть. Тетка, конечно, охренела от такой подлости. Да и мы тоже. Было очень стыдно. Никто не ожидал. Извинялись всей семьёй. Папа сказал: «Простите, бога ради, он у нас идиот, да и мы, видимо, не лучше…»
Наша беда была в том, что никто не мог его наказать. Рука не поднималась на убогого. Считали его членом семьи. А он был собакой. Причём довольно дурной. Злобной, вредной, трусливой, непослушной вонючкой.
Мы любили его так, словно нас приговорили. Наверное, это была самая бескорыстная на свете любовь, потому что, правда, его вообще не за что было любить, и однако ж…
В детстве я страстно мечтала о щеночке, рыдала над рассказами о смелых псах, которые сами погибали, а хозяев выручали, знала наизусть все породы, собиралась стать кинологом. Прелестного черного пуделька мне подарили на 14-й день рождения. Ах, это было такое счастье! Назвала его Чарли, думала, будет смешной артист. Я еще не знала, что в мировой литературе черный пудель – это воплощение дьявола.
Мы не отпускали Чарли с поводка – он всегда убегал за случайными сучками за тридевять земель. Причем дамы его сердца поражали габаритами, хотя сам он был шибздик. На прогулке мой пес считал своим долгом сожрать какую-нибудь дрянь или вываляться в падали. В те годы весь Ангарск шил шапки на продажу, на помойки выбрасывали кучи меховых обрезков. Чарли молниеносно заглатывал кусочки шкурок, будто дома не кормили. Потом мучительно их выблевывал, склизкой перекрученной колбаской, желательно на свежую простыню. Однажды наблевал мне в сапог. Еще он питал слабость к мужским носкам: находил и глотал, как чертов циркач. Помнится, на новый год Чарли съел елочный дождик. Он выходил сзади, празднично блестел из-под хвоста, украшенный собачьими "гирляндами". Кра-со-та.
У бабушки был дом в деревне. Летом меня отправляли туда вместе с Чарли, который каждый божий день возвращался с прогулки, от души вывалявшись в коровьих лепëхах. Выбирал, чтобы пожиже, чтобы с его курчавого подбородка капало. При этом бывал страшно довольный, энергично вилял обрубком хвоста и ластился к бабушке, которая кричала: «Изыди, отродье!» А отродье отряхивалось так, чтобы разлеталось веером. Говорят, у собак это древний инстинкт перед охотой – надо отбить свой запах и не спугнуть зверя. Чë там отбивал домашний пудель, я не знаю. Нашу брезгливость если только.
Чарли любил грызть углы у пододеяльников. Особенно у новых. Уследить было невозможно, он становился ниндзя. Тихонечко лежал и нажëвывал. Мама ругалась последними словами. Все пододеяльники в доме были со сквозными дырами по углам. Будто мы завели гигантскую моль.
Каждый раз мы ломали голову, как бы его подстричь, а обрастал он быстро. Он страшно кусался и неистово выворачивался. Папа связывал его ремнями, однажды попробовал подвесить, как барана, к турнику. Чарли обоссался, и папа отказался от затеи. О том, чтобы отдать его на стрижку в салон, не могло быть и речи. Никто не брал такого психа, и мы вечно ходили покусанные.
В квартире он круглые сутки проводил под дверью, противно облаивая соседей. Когда все уходили, истошно выл. Как-то мама, окончательно одурев от его лая, вышла в прихожую с кастрюлькой с кипящими бигуди и страшным голосом сказала: «Если ты немедленно не заткнешь свою пасть, я тебя ушатаю». Мама преподавала литературу, у нее был богатый словарный и выразительная интонация. И Чарли сразу заткнулся. Вообще он был жалкий трус. Особенно боялся новогодних петард. Один раз он спал в прихожей, и с вешалки рядом с ним упало пальто, так он потом неделю сидел под кроватью (держась за сердце), зыркал оттуда красными глазами и рычал, если мы наклонялись и цитировали ему Шарикова: «Абыр-абырвалг».
Однажды мы сидели в машине. Мимо шла тетка. Чарли ухитрился просунуть морду в узкую щель приоткрытого окна и цапнул тетку за локоть. Тетка, конечно, охренела от такой подлости. Да и мы тоже. Было очень стыдно. Никто не ожидал. Извинялись всей семьёй. Папа сказал: «Простите, бога ради, он у нас идиот, да и мы, видимо, не лучше…»
Наша беда была в том, что никто не мог его наказать. Рука не поднималась на убогого. Считали его членом семьи. А он был собакой. Причём довольно дурной. Злобной, вредной, трусливой, непослушной вонючкой.
Мы любили его так, словно нас приговорили. Наверное, это была самая бескорыстная на свете любовь, потому что, правда, его вообще не за что было любить, и однако ж…