Моему восьмилетнему сыну всегда нравилось рисовать. У нас почти ничего нет — только маленькая квартира, подержанная мебель и всё, что я могу наскрести, работая на двух работах...
Тем не менее, я всегда следила, чтобы у него была бумага и карандаши.
Месяцами он рисовал одного и того же мужчину.
Каждый рисунок был почти одинаковым. Высокий мужчина в красной шляпе и ярко-красной рубашке. Без фона. Просто он, стоящий и улыбающийся.
Сначала я думала, что это безобидно. Воображаемый друг. Дети придумывают истории, когда жизнь кажется маленькой и неопределённой. Мы переживали финансовые трудности, и я думала, что это его способ справляться.
Иногда он смотрел на рисунок и говорил: «Мам, однажды он придёт к нам домой. И всё изменится.»
Я улыбалась и целовала его в лоб, говоря, что это мило.
Но что-то в том, как он это говорил — спокойно, уверенно — заставляло меня покрываться мурашками.
А потом однажды утром раздался стук в дверь.
Я открыла.
И вот он. Мужчина с рисунков. Красная шляпа. Красная рубашка.
«Можно войти?» — спросил он...
Тем не менее, я всегда следила, чтобы у него была бумага и карандаши.
Месяцами он рисовал одного и того же мужчину.
Каждый рисунок был почти одинаковым. Высокий мужчина в красной шляпе и ярко-красной рубашке. Без фона. Просто он, стоящий и улыбающийся.
Сначала я думала, что это безобидно. Воображаемый друг. Дети придумывают истории, когда жизнь кажется маленькой и неопределённой. Мы переживали финансовые трудности, и я думала, что это его способ справляться.
Иногда он смотрел на рисунок и говорил: «Мам, однажды он придёт к нам домой. И всё изменится.»
Я улыбалась и целовала его в лоб, говоря, что это мило.
Но что-то в том, как он это говорил — спокойно, уверенно — заставляло меня покрываться мурашками.
А потом однажды утром раздался стук в дверь.
Я открыла.
И вот он. Мужчина с рисунков. Красная шляпа. Красная рубашка.
«Можно войти?» — спросил он...