В начале 1925 года Сергей Есенин познакомился с внучкой Льва Толстого Софьей. Она была почти ровесницей Есенина (всего на 5 лет младше его), в ее жилах текла кровь графов Толстых, а имя ее полностью совпадало с именем жены Льва Николаевича, которая не дожила до свадьбы внучки 6 лет и ни за что, наверное, не допустила бы этот брак. Так что Есенину повезло с обстоятельствами.
Софья Андреевна заведовала тогда библиотекой Союза писателей, и Сергей Александрович до дрожи в коленях робел перед ее аристократизмом. Она стала образцовой женой: занималась его здоровьем, готовила стихи для собрания сочинений. И была абсолютно счастлива. А Есенин на вопрос какого-нибудь приятеля «Как жизнь?» отвечал: «Готовлю собрание сочинений в трех томах и живу с нелюбимой женщиной». Нелюбимой женщине, правда, уже меньше, чем через год предстояло стать вдовой поэта.
Из "Дневника для одного себя" Л. Толстого о Софье Андреевне, 1910 г.
[8 сентября.] 5, 6, 7, 8. Прiехала С[офья] А[ндреевна]. Очень говорлива, но сначала ничего не б[ыло] тяжелаго, но съ вчерашняго дня началось, намеки, отыскиванiе предлоговъ осужденiя. Очень тяжело. Нынче утромъ прибежала, чтобы разсказать гадость про Зосю. — Держусь и буду держаться, сколько могу, и жалеть, и любить ее. Помоги Богъ.
[10 сентября.] 8, 9, 10. Вчера 9-го целый день была въ истерик[е], ничего не ела, плак[ала]. Была оч[ень] жалка. Но никакiя убежденiя и разсужденiя непрiемлемы. Я кое что высказалъ и, слава Б[огу], безъ дурного чувства, и она приняла, какъ обыкновенно, не понимая. Я самъ вчера б[ылъ] плохъ — мраченъ, унылъ.
Нынче 10-го все тоже. Ничего не естъ. Я вошелъ. Сейчасъ укоры и о Саше, что ей надо въ Крымъ. Утромъ думалъ, что не выдержу, и придется уехать отъ нея. Съ ней нетъ жизни. Одна мука. Какъ ей и сказалъ: мое горе то, что я не могу быть равнодушенъ.
[11 сентября.] Къ вечеру начались сцены беганья въ садъ, слезы, крики. Даже до того, что, когда я вышелъ за ней въ садъ, она закричала: это зверь, убiйца, не могу видеть его и убежала, нанимать телегу и сейчасъ уезжать. И такъ целый вечеръ. Когда же я вышелъ изъ себя и сказалъ ей son fait, она вдруiъ сделалась здорова, и такъ и нынче 11-го. Говорить съ ней невозмож[но], п[отому] ч[то], во 1-хъ, для нея не обязательна ни логика, ни правда, ни правдивая передача словъ, к[оторые] ей говорятъ или к[оторыя] она говорить. Оч[ень] становлюсь близокъ къ тому, чтобы убежать. Здоровье нехорошо ста[ло].
12 Сент. С[офья] А[ндреевна] после страшныхъ сценъ уехала. Понемногу успокаиваюсь.
[16—17 сентября]. Но письма изъ Ясной ужасныя. Тяжело то, что въ числе ея безумныхъ мыслей есть и мыс[ль] о томъ, чтобы выставить меня ослабевшимъ умомъ и потому, сделать недействительнымъ мое завеща[нiе], если есть таковое. Кроме того, все теже разсказы обо мне и признанiя въ ненависти ко мне. Получилъ письмо отъ Ч[ерткова], подтверждающее советы всехъ о твердости и мое решенiе. Не знаю, выдержу ли.
Софья Андреевна заведовала тогда библиотекой Союза писателей, и Сергей Александрович до дрожи в коленях робел перед ее аристократизмом. Она стала образцовой женой: занималась его здоровьем, готовила стихи для собрания сочинений. И была абсолютно счастлива. А Есенин на вопрос какого-нибудь приятеля «Как жизнь?» отвечал: «Готовлю собрание сочинений в трех томах и живу с нелюбимой женщиной». Нелюбимой женщине, правда, уже меньше, чем через год предстояло стать вдовой поэта.
Из "Дневника для одного себя" Л. Толстого о Софье Андреевне, 1910 г.
[8 сентября.] 5, 6, 7, 8. Прiехала С[офья] А[ндреевна]. Очень говорлива, но сначала ничего не б[ыло] тяжелаго, но съ вчерашняго дня началось, намеки, отыскиванiе предлоговъ осужденiя. Очень тяжело. Нынче утромъ прибежала, чтобы разсказать гадость про Зосю. — Держусь и буду держаться, сколько могу, и жалеть, и любить ее. Помоги Богъ.
[10 сентября.] 8, 9, 10. Вчера 9-го целый день была въ истерик[е], ничего не ела, плак[ала]. Была оч[ень] жалка. Но никакiя убежденiя и разсужденiя непрiемлемы. Я кое что высказалъ и, слава Б[огу], безъ дурного чувства, и она приняла, какъ обыкновенно, не понимая. Я самъ вчера б[ылъ] плохъ — мраченъ, унылъ.
Нынче 10-го все тоже. Ничего не естъ. Я вошелъ. Сейчасъ укоры и о Саше, что ей надо въ Крымъ. Утромъ думалъ, что не выдержу, и придется уехать отъ нея. Съ ней нетъ жизни. Одна мука. Какъ ей и сказалъ: мое горе то, что я не могу быть равнодушенъ.
[11 сентября.] Къ вечеру начались сцены беганья въ садъ, слезы, крики. Даже до того, что, когда я вышелъ за ней въ садъ, она закричала: это зверь, убiйца, не могу видеть его и убежала, нанимать телегу и сейчасъ уезжать. И такъ целый вечеръ. Когда же я вышелъ изъ себя и сказалъ ей son fait, она вдруiъ сделалась здорова, и такъ и нынче 11-го. Говорить съ ней невозмож[но], п[отому] ч[то], во 1-хъ, для нея не обязательна ни логика, ни правда, ни правдивая передача словъ, к[оторые] ей говорятъ или к[оторыя] она говорить. Оч[ень] становлюсь близокъ къ тому, чтобы убежать. Здоровье нехорошо ста[ло].
12 Сент. С[офья] А[ндреевна] после страшныхъ сценъ уехала. Понемногу успокаиваюсь.
[16—17 сентября]. Но письма изъ Ясной ужасныя. Тяжело то, что въ числе ея безумныхъ мыслей есть и мыс[ль] о томъ, чтобы выставить меня ослабевшимъ умомъ и потому, сделать недействительнымъ мое завеща[нiе], если есть таковое. Кроме того, все теже разсказы обо мне и признанiя въ ненависти ко мне. Получилъ письмо отъ Ч[ерткова], подтверждающее советы всехъ о твердости и мое решенiе. Не знаю, выдержу ли.