«КАРАГОЗ»: где боль становится звуком
Спектакль Государственного академического театра для детей и юношества им. Г. Мусрепова (Казахстан) — редкий случай, когда заявленный жанр воплощается в точную формулу сценического языка.
Режиссёр Фархад Молдагали берёт первую редакцию пьесы Мухтара Ауэзова — ту самую, что в 1926-м открывала первый профессиональный казахский театр, — и пересобирает её в саунд-драму. И старый сюжет о запретной любви Карагоз и Сырыма звучит здесь не как историческая драма, а живёт и глубоко дышит.
Драматическое действие здесь буквально соткано из звука: голос, дыхание, удар, шёпот, молчание — всё это равноправные партнёры актёров. Музыкальная партитура не иллюстрирует сюжет, а ведёт его, подменяя собой целые монологи. Режиссура Молдагали работает на тонкой грани: когда звук перестаёт быть фоном и становится самой плотью конфликта.
Игра актёров заслуживает отдельного разговора. Здесь нет привычной «бытовой» игры — есть существование на пределе, где тело говорит больше, чем слово. И пластика — вовсе не украшение... Сам режиссёр не раз подчёркивал: акцент на движении — ключевой принцип его спектакля. И это чувствуется в каждом жесте: в том, как ломается фигура Карагоз, как застывает в немом крике Нарша. В этих движениях — вся драма, вся боль, всё чувство. Тело становится звуком, а звук — телом.
Атмосфера — плотная, вязкая, почти физически ощутимая. Зал — погружается. С первых минут становишься соучастником этого звукового обряда.
И не зря, именно этот спектакль стал визитной карточкой Молдагали, а затем получил «Лучшую режиссуру» на фестивале «Самгау», — всё закономерно. Здесь режиссёр не просто осваивает жанр, он его полностью проживает.
Елена Кищик, театральный критик, журналист
Спектакль Государственного академического театра для детей и юношества им. Г. Мусрепова (Казахстан) — редкий случай, когда заявленный жанр воплощается в точную формулу сценического языка.
Режиссёр Фархад Молдагали берёт первую редакцию пьесы Мухтара Ауэзова — ту самую, что в 1926-м открывала первый профессиональный казахский театр, — и пересобирает её в саунд-драму. И старый сюжет о запретной любви Карагоз и Сырыма звучит здесь не как историческая драма, а живёт и глубоко дышит.
Драматическое действие здесь буквально соткано из звука: голос, дыхание, удар, шёпот, молчание — всё это равноправные партнёры актёров. Музыкальная партитура не иллюстрирует сюжет, а ведёт его, подменяя собой целые монологи. Режиссура Молдагали работает на тонкой грани: когда звук перестаёт быть фоном и становится самой плотью конфликта.
Игра актёров заслуживает отдельного разговора. Здесь нет привычной «бытовой» игры — есть существование на пределе, где тело говорит больше, чем слово. И пластика — вовсе не украшение... Сам режиссёр не раз подчёркивал: акцент на движении — ключевой принцип его спектакля. И это чувствуется в каждом жесте: в том, как ломается фигура Карагоз, как застывает в немом крике Нарша. В этих движениях — вся драма, вся боль, всё чувство. Тело становится звуком, а звук — телом.
Атмосфера — плотная, вязкая, почти физически ощутимая. Зал — погружается. С первых минут становишься соучастником этого звукового обряда.
И не зря, именно этот спектакль стал визитной карточкой Молдагали, а затем получил «Лучшую режиссуру» на фестивале «Самгау», — всё закономерно. Здесь режиссёр не просто осваивает жанр, он его полностью проживает.
Елена Кищик, театральный критик, журналист