Помнится, в первые годы возрождающейся Оптины (было это после Пасхи 1990), послали нас троих трудников покрасить металлическую крышу над колодцем амвросиевским, который перед входом в скит находится. Тогда колодец небольшим был, простеньким.
Красить трем вполне здоровым и практически молодым мужикам кровельное железо, труда не составило. Дольше краску размешивали, да лестницу искали, чем красили.
Справились быстро. Уселись на скамье рядом с колодцем и, естественно, на богословские темы разговор повели. Да и о чем еще было говорить во времена доживающего свой век Советского Союза в одном из первых возвращенных властью монастырей? Книжек православных тогда было мало, вернее, вообще почти не было, по телевиденью о православии не говорили, молодой Кураев только писал первые работы, а о профессоре Осипове знали лишь выпускники московской семинарии. Так что богословами были все, а самым продвинутым, кто смог найти и прочесть репринтного авву Дорофея и контрабандного Серафима Роуза.
За этим творческим и интересным занятием нас застал скитской иеродиакон отец Зосима, причем как он, при всей своей богатырской стати, к нам сзади неслышно подошел, мы так и не поняли.
- И чем занимаетесь, братия? – громогласный голос тогдашнего иеродиакона, заставил вздрогнуть вековые оптинские ели, напугал белок и согнал с соседних деревьев всех птиц.
Ответить однозначно, как то сразу не удалось.
Отец Зосима, оглядев наши заросшие изначальными бородами лица, задал второй не менее сложный для разрешения вопрос:
- Вот хотел бы спросить, для чего вы в монастырь приехали?
На неловкое бормотание насчет «помолиться» и «посмотреть» иеродиакон внимания не обратил, и сам ответил:
- Правильно, спасаться, то есть стать святыми.
Насчет «спасаться» мы еще могли согласиться, так о спасении в вечности и разговор-то был, но вот, чтобы наряду со всем сонмом оптинских старцев и подвижников в их ряды попасть, то бишь святыми стать, даже помышления не возникало.
Пока мы внутренне пережевывали данный богословский изыск, отец Зосима продолжал:
- И какая святость у вас может проявиться, если вы толком и крышу на колодце покрасить не смогли? Перед преподобным Амвросием не стыдно?
Мы посмотрели на скорую руку выполненную работу и нам стало действительно стыдно и пред преподобным, и перед Зосимой. Пока мы разговоры разговаривали и решали вопросы вечности, солнышко нашу работу пригрело и, сильно разведенная олифой синяя краска разошлась по кровельному железу желтыми полосами с сюрреалистичной наклонностью.
- Сейчас исправим, - чуть не хором ответили мы, но отвечать было некому, лишь увидели развивающуюся мантию монаха мерно шествующего в сторону монастыря по лесной тропинке.
До дня нынешнего вспоминается этот практический урок учения о спасении. О том, что наука эта сотериологией называется я, наверное, в то время еще не знал, но то, что вера наша не только хранительница традиций и воспитательница благочестия начал понимать именно после простых оптинских примеров, где главными участниками были святые этого монастыря.
На фото: тогдашний вид амвросиевского колодца
Красить трем вполне здоровым и практически молодым мужикам кровельное железо, труда не составило. Дольше краску размешивали, да лестницу искали, чем красили.
Справились быстро. Уселись на скамье рядом с колодцем и, естественно, на богословские темы разговор повели. Да и о чем еще было говорить во времена доживающего свой век Советского Союза в одном из первых возвращенных властью монастырей? Книжек православных тогда было мало, вернее, вообще почти не было, по телевиденью о православии не говорили, молодой Кураев только писал первые работы, а о профессоре Осипове знали лишь выпускники московской семинарии. Так что богословами были все, а самым продвинутым, кто смог найти и прочесть репринтного авву Дорофея и контрабандного Серафима Роуза.
За этим творческим и интересным занятием нас застал скитской иеродиакон отец Зосима, причем как он, при всей своей богатырской стати, к нам сзади неслышно подошел, мы так и не поняли.
- И чем занимаетесь, братия? – громогласный голос тогдашнего иеродиакона, заставил вздрогнуть вековые оптинские ели, напугал белок и согнал с соседних деревьев всех птиц.
Ответить однозначно, как то сразу не удалось.
Отец Зосима, оглядев наши заросшие изначальными бородами лица, задал второй не менее сложный для разрешения вопрос:
- Вот хотел бы спросить, для чего вы в монастырь приехали?
На неловкое бормотание насчет «помолиться» и «посмотреть» иеродиакон внимания не обратил, и сам ответил:
- Правильно, спасаться, то есть стать святыми.
Насчет «спасаться» мы еще могли согласиться, так о спасении в вечности и разговор-то был, но вот, чтобы наряду со всем сонмом оптинских старцев и подвижников в их ряды попасть, то бишь святыми стать, даже помышления не возникало.
Пока мы внутренне пережевывали данный богословский изыск, отец Зосима продолжал:
- И какая святость у вас может проявиться, если вы толком и крышу на колодце покрасить не смогли? Перед преподобным Амвросием не стыдно?
Мы посмотрели на скорую руку выполненную работу и нам стало действительно стыдно и пред преподобным, и перед Зосимой. Пока мы разговоры разговаривали и решали вопросы вечности, солнышко нашу работу пригрело и, сильно разведенная олифой синяя краска разошлась по кровельному железу желтыми полосами с сюрреалистичной наклонностью.
- Сейчас исправим, - чуть не хором ответили мы, но отвечать было некому, лишь увидели развивающуюся мантию монаха мерно шествующего в сторону монастыря по лесной тропинке.
До дня нынешнего вспоминается этот практический урок учения о спасении. О том, что наука эта сотериологией называется я, наверное, в то время еще не знал, но то, что вера наша не только хранительница традиций и воспитательница благочестия начал понимать именно после простых оптинских примеров, где главными участниками были святые этого монастыря.
На фото: тогдашний вид амвросиевского колодца