Внуки меня спрашивают: «Баба Нюра, а правда, что в старых домах домовые живут?» Я им отвечаю: «В старых домах, детки, всё живет. И память, и пыль, и… кое-кто еще». Сама я в это особо не верила, пока в избе своей не осталась одна после деда-то.
Дом у нас крепкий, еще дедовской постройки, на подклете. Дед мой, Царствие ему Небесное, говорил, что под печкой «хозяин» квартирует. Я смеялась: «Какой такой хозяин? Мыши да тараканы». А дед только бороду поглаживал: «Не скажи, Нюра. Он хоть и невидимый, а порядок блюдет».
Прошлой зимой случилось. Снегу навалило — не пройти. Печку я топила с утра до вечера, чтобы не околевать. И вот сижу как-то вечером, вяжу носки, телевизор бормочет про политику. Тишина в доме, только дрова потрескивают. И вдруг слышу — за печкой, в закутке, где веники стоят, будто кто-то вздохнул. Тяжело так, с хрипотцой. Я замерла. Думаю, показалось, ветер в трубе гудит.
Через минуту опять. Только теперь не вздох, а будто шаги. Топ-топ-топ. Маленькие такие ножки, босые, по деревянному полу. Я свечку зажгла (электричество тогда моргало), подняла повыше. Смотрю — никого. Но чувство, что сзади кто-то стоит, прямо между лопаток жжет.
Я не из пугливых. В войну росла, всякого навидалась. Говорю громко: «Хозяин, если ты это, не пугай. Я своя, не лихая. Печку топлю, тебе тепло. Иди с миром». И тут — вот честно, как на духу — в углу, где тени гуще, что-то шевельнулось. Маленькое, мохнатенькое, вроде кошки, только морда не кошачья. Глаза как угольки, но не злые. Смотрит на меня и молчит.
Я поклонилась ему (сама не знаю почему, руки сами сложились) и говорю: «Спасибо, что дом бережешь». А он — шмыг под пол. Только половица скрипнула.
Утром проснулась — на столе крынка с молоком стоит. Я её вечером в сенях оставила, чтобы не скисло. Думала, забыла, принесла. А потом гляжу — крынка-то не моя! У моей скол на боку был, а эта целая, гладкая, и молоко в ней топленое, духмяное. Я такого сроду не делала.
С тех пор я с ним разговариваю. Иногда носки под печку положу — маленькие, детские, для кукол внучкиных, вроде подарка. Утром гляжу — носков нет, зато в доме чисто так, будто кто полы вымыл, пока я спала. И спички всегда на месте, хотя я их вечно теряю.
Соседке рассказывала — она не верит. Говорит: «Старая ты, Нюра, умом тронулась». А я ей: «Может, и тронулась. Только вот с ним мне не страшно. Дед ушел, дети в городе, а в доме — жизнь. Он ведь не мешает, он помогает. Хранитель».
Вот так и живем: я — старая, дом — старый, и постоялец наш невидимый. Только не надо это никому рассказывать. А то приедут, увезут меня в интернат, а его кто кормить будет? Никто. Нельзя так.
Дом у нас крепкий, еще дедовской постройки, на подклете. Дед мой, Царствие ему Небесное, говорил, что под печкой «хозяин» квартирует. Я смеялась: «Какой такой хозяин? Мыши да тараканы». А дед только бороду поглаживал: «Не скажи, Нюра. Он хоть и невидимый, а порядок блюдет».
Прошлой зимой случилось. Снегу навалило — не пройти. Печку я топила с утра до вечера, чтобы не околевать. И вот сижу как-то вечером, вяжу носки, телевизор бормочет про политику. Тишина в доме, только дрова потрескивают. И вдруг слышу — за печкой, в закутке, где веники стоят, будто кто-то вздохнул. Тяжело так, с хрипотцой. Я замерла. Думаю, показалось, ветер в трубе гудит.
Через минуту опять. Только теперь не вздох, а будто шаги. Топ-топ-топ. Маленькие такие ножки, босые, по деревянному полу. Я свечку зажгла (электричество тогда моргало), подняла повыше. Смотрю — никого. Но чувство, что сзади кто-то стоит, прямо между лопаток жжет.
Я не из пугливых. В войну росла, всякого навидалась. Говорю громко: «Хозяин, если ты это, не пугай. Я своя, не лихая. Печку топлю, тебе тепло. Иди с миром». И тут — вот честно, как на духу — в углу, где тени гуще, что-то шевельнулось. Маленькое, мохнатенькое, вроде кошки, только морда не кошачья. Глаза как угольки, но не злые. Смотрит на меня и молчит.
Я поклонилась ему (сама не знаю почему, руки сами сложились) и говорю: «Спасибо, что дом бережешь». А он — шмыг под пол. Только половица скрипнула.
Утром проснулась — на столе крынка с молоком стоит. Я её вечером в сенях оставила, чтобы не скисло. Думала, забыла, принесла. А потом гляжу — крынка-то не моя! У моей скол на боку был, а эта целая, гладкая, и молоко в ней топленое, духмяное. Я такого сроду не делала.
С тех пор я с ним разговариваю. Иногда носки под печку положу — маленькие, детские, для кукол внучкиных, вроде подарка. Утром гляжу — носков нет, зато в доме чисто так, будто кто полы вымыл, пока я спала. И спички всегда на месте, хотя я их вечно теряю.
Соседке рассказывала — она не верит. Говорит: «Старая ты, Нюра, умом тронулась». А я ей: «Может, и тронулась. Только вот с ним мне не страшно. Дед ушел, дети в городе, а в доме — жизнь. Он ведь не мешает, он помогает. Хранитель».
Вот так и живем: я — старая, дом — старый, и постоялец наш невидимый. Только не надо это никому рассказывать. А то приедут, увезут меня в интернат, а его кто кормить будет? Никто. Нельзя так.