Мы купили этот дом в деревне за бесценок. Продавец, сухонький старик, лишь попросил об одном: не заглядывать в старый колодец во дворе. Просто заколотить досками и забыть.

Мы, конечно, посмеялись. Какие только байки не расскажут, чтобы набить цену. Но колодец действительно был странным. Над ним не вились комары, а из черной глубины тянуло не сыростью, а ледяным, застоявшимся запахом, похожим на запах старой больницы.

Первую неделю мы просто обходили его стороной. Но любопытство — липкая, въедливая штука. Однажды вечером, оставшись один, я взял фонарь и подошел. Деревянный сруб был трухлявым, но крепким. Я перегнулся через край, посветил вниз.

Луч выхватил из темноты абсолютно сухое дно. Ни капли воды. Только грязный песок и какой-то мусор. Я уже хотел уйти, как вдруг свет вырвал из темноты что-то белое.

Это был детский резиновый мячик. Он лежал на самом дне, идеально чистый, будто его только что бросили. Я смотрел на него, пытаясь понять, как он туда попал. И тут мячик медленно, без всякой причины, покатился в сторону.

Сам.

Я замер. А потом услышал это.

Снизу, из сухого, песчаного дна, донесся звук. Тихое, влажное чавканье. Будто кто-то огромный, беззубый и очень голодный, жевал что-то мягкое. А затем из темноты, прямо под лучом моего фонаря, медленно поднялась бледная, раздутая рука. Она была покрыта синяками и ссадинами, а пальцы судорожно сжимались и разжимались, скребя по воздуху.

Я отшатнулся, выронил фонарь. Он упал на край сруба, но не скатился вниз, а остался лежать, освещая пустоту.

А из глубины донесся тихий, детский голос. Он был хриплым, будто говорящий набрал полный рот песка.

— Мама... ты пришла?

Я бросился в дом и дрожащими руками начал заколачивать колодец досками. Гвозди гнулись, молоток бил по пальцам, но я не останавливался, пока не забил его наглухо.

Этой ночью я не спал. А на утро мы уехали. Навсегда.

Только иногда, в полной тишине, я слышу этот звук. Влажное чавканье. И понимаю, что он не остался в том колодце.

Он ждет. И он помнит мой голос.