Увидеть Париж и… передумать умирать
В эпоху автобусных туров всё было строго и четко. Группа в моём сопровождении прибывала поездом в Вильнюс, где нас пересаживали в сияющий чистотой автобус с местным экипажем: два водителя — причесанные, выбритые, в белоснежных рубашках и галстуках, как будто едут на дипломатический приём. И гид.
Гид выглядела так, словно вышла из плацкартного вагона в Воронеже за пирожками и случайно попала в Париж.
Итак.
Звалась она Александра, и это был персонаж, достойный отдельного романа.
Рыжие беспокойные кудри, круглое лицо, короткие клетчатые штанишки а-ля пижама, тапки на босу ногу и абсолютно царственная осанка.
Женщина-Карлсон. Чуть едкая, чуть бестыжая, бесконечно умная, с харизмой дикой мощности и микрофоном.
Это была моя первая поездка в Европу и первая встреча с Александрой. Она с ходу заявила, что я влюблюсь в Париж. Без вариантов. Париж — это всё. Это любовь, судьба и финал земного пути. «Увидеть Париж и умереть» — иного не дано.
А путь наш лежал через «всякие там» Польши, Чехии и Германии — страны, которые, по мнению Александры, существовали исключительно для контраста перед главным событием.
Я верила. Я ждала Париж как первое свидание с мужчиной мечты — с лёгким головокружением, немного волнуясь и заранее прощая будущие недостатки.
Мы прибыли в Прагу.
И всё. И все!
Сердце моё было безнадёжно и бесповоротно украдено. Черепичные крыши, узкие мощёные улочки, башенки, часы, туман на Карловом мосту… город был уютный, как плед, и слегка сказочный, как если бы архитекторы читали слишком много братьев Гримм.
А сочные клобаски в горчице — продолжили путь к сердцу — уже через желудок.
Я ходила с глазами в форме сердечек. Александра смотрела на меня снисходительно: — Это ещё что, — усмехалась она. — Подожди.
Я подождала.
Приезжаем в Париж.
И что я вижу? Ну… город. Большой. Серый. С широкими площадями, строгими фасадами и чем-то неуловимо напоминающий Питер. Где тут, простите, полагается немедленно умирать?
Эту крамольную мысль я — о, юная наивность — озвучила Александре. Словно сравнила Мону Лизу с девицей из журнала Плейбой.
Она посмотрела на меня, спустив очки, с надменным презрением и перестала со мной разговаривать.
Никогда в жизни я так остро не ощущала свое культурное преступление перед человечеством в целом и Александрой, в частности.
Но Париж — хитрый.
Он не бросается в объятия. Он не старается понравиться. Он просто и гордо существовал. И постепенно начал проникать — светом на набережных, акварельными мазками, запахом кофе, мелодичными речами в бистро, вечерними огнями, случайными фотовспышками. Он оказался не фейерверком, а вином, от которого пьянеешь медленно.
Я полюбила его со второго взгляда. А через месяц уже прижимала руки к сердцу и вздыхала так, что Александра наконец-то смилостивилась и вернула меня в число людей.
Она показала мне весь Париж — туристический и не только. В своё свободное время водила желающих по базиликам, храмам и паркам, говорила о городе на языке любви так, будто лично была с ним в долгих отношениях. И, кажется, действительно была.
Наши пути пересекались ещё несколько раз, а потом жизнь, как водится, написала новый сценарий.
Мне хочется верить, что Александра жива-здорова, всё так же бродит по парижским улочкам в своих клетчатых штанишках и седыми уже кудрями (уверена, она их не красит), а за ней тянется стайка ошарашенных туристов, и кто-то снова впервые услышит:
— Вот увидишь. Ты влюбишься.
И влюбится. Точно!
В эпоху автобусных туров всё было строго и четко. Группа в моём сопровождении прибывала поездом в Вильнюс, где нас пересаживали в сияющий чистотой автобус с местным экипажем: два водителя — причесанные, выбритые, в белоснежных рубашках и галстуках, как будто едут на дипломатический приём. И гид.
Гид выглядела так, словно вышла из плацкартного вагона в Воронеже за пирожками и случайно попала в Париж.
Итак.
Звалась она Александра, и это был персонаж, достойный отдельного романа.
Рыжие беспокойные кудри, круглое лицо, короткие клетчатые штанишки а-ля пижама, тапки на босу ногу и абсолютно царственная осанка.
Женщина-Карлсон. Чуть едкая, чуть бестыжая, бесконечно умная, с харизмой дикой мощности и микрофоном.
Это была моя первая поездка в Европу и первая встреча с Александрой. Она с ходу заявила, что я влюблюсь в Париж. Без вариантов. Париж — это всё. Это любовь, судьба и финал земного пути. «Увидеть Париж и умереть» — иного не дано.
А путь наш лежал через «всякие там» Польши, Чехии и Германии — страны, которые, по мнению Александры, существовали исключительно для контраста перед главным событием.
Я верила. Я ждала Париж как первое свидание с мужчиной мечты — с лёгким головокружением, немного волнуясь и заранее прощая будущие недостатки.
Мы прибыли в Прагу.
И всё. И все!
Сердце моё было безнадёжно и бесповоротно украдено. Черепичные крыши, узкие мощёные улочки, башенки, часы, туман на Карловом мосту… город был уютный, как плед, и слегка сказочный, как если бы архитекторы читали слишком много братьев Гримм.
А сочные клобаски в горчице — продолжили путь к сердцу — уже через желудок.
Я ходила с глазами в форме сердечек. Александра смотрела на меня снисходительно: — Это ещё что, — усмехалась она. — Подожди.
Я подождала.
Приезжаем в Париж.
И что я вижу? Ну… город. Большой. Серый. С широкими площадями, строгими фасадами и чем-то неуловимо напоминающий Питер. Где тут, простите, полагается немедленно умирать?
Эту крамольную мысль я — о, юная наивность — озвучила Александре. Словно сравнила Мону Лизу с девицей из журнала Плейбой.
Она посмотрела на меня, спустив очки, с надменным презрением и перестала со мной разговаривать.
Никогда в жизни я так остро не ощущала свое культурное преступление перед человечеством в целом и Александрой, в частности.
Но Париж — хитрый.
Он не бросается в объятия. Он не старается понравиться. Он просто и гордо существовал. И постепенно начал проникать — светом на набережных, акварельными мазками, запахом кофе, мелодичными речами в бистро, вечерними огнями, случайными фотовспышками. Он оказался не фейерверком, а вином, от которого пьянеешь медленно.
Я полюбила его со второго взгляда. А через месяц уже прижимала руки к сердцу и вздыхала так, что Александра наконец-то смилостивилась и вернула меня в число людей.
Она показала мне весь Париж — туристический и не только. В своё свободное время водила желающих по базиликам, храмам и паркам, говорила о городе на языке любви так, будто лично была с ним в долгих отношениях. И, кажется, действительно была.
Наши пути пересекались ещё несколько раз, а потом жизнь, как водится, написала новый сценарий.
Мне хочется верить, что Александра жива-здорова, всё так же бродит по парижским улочкам в своих клетчатых штанишках и седыми уже кудрями (уверена, она их не красит), а за ней тянется стайка ошарашенных туристов, и кто-то снова впервые услышит:
— Вот увидишь. Ты влюбишься.
И влюбится. Точно!